Лелия низко опускала голову:
— Боги еще не благословили наш брак.
Агриппа молча доедал вкусно поджаренные голубиные задки и, запив настоем мяты, резко отталкивал тарелку и уходил на весь день.
Оставшись одна, Лелия долго неподвижно смотрела перед собой, но ее глаза, казалось, ничего не видели, их застилали слезы. Потом она встала и прошла в атриум. Цветы в больших глубоких вазах, наполненных землей, увядали. Уже много дней рабыни не поливали ее питомцев.
— Лидия, — позвала она домоправительницу.
Смазливая киликийка с водопадом иссиня-черных косичек, перевитых алой тесьмой с серебряными монетками, не спеша вышла на зов госпожи.
— Почему ни ты, ни другие девушки не поливаете цветов?
— Прости, госпожа, мы забыли.
— Вы всегда забываете выполнять мои распоряжения, — устало проговорила Лелия. — Но почему, Лидия? Говори, не бойся.
— Я думаю, госпожа, — киликийка посмотрела ей прямо в лицо, — цветы нужны лишь в счастливом доме, а в наш дом вместе с тобой вошла печаль. Господин перестал смеяться, даже его улыбки мы не видим. А мы любим нашего господина... — Рабыня помолчала. — Можешь, госпожа, велеть бить меня палками до смерти, можешь приказать бросить меня связанную в пруд к муренам, чтоб они заживо обглодали б мое тело до костей, но ты спросила, и я отвечаю. Мы не любим тебя. Раньше в доме жила радость. Господин смеялся и шутил с нами. Приходили его друзья, бегали с нами по саду, прятались за деревьями, аукались, а когда приходил Бамбино Дивино, весь дом точно озарялся солнцем. Потому что он простой и ласковый. Господин радовался и бросал нам серебряные монетки. Толстый повар старался приготовить обед повкусней. Бамбино с нами прыгал через канат, смеялся, а зимой, когда господин работал, мы, все девушки, собирались в кружок у очага, а Бамбино помогал нам разматывать шерсть, рассказывал о старине, о героях и красавицах. А ты... — Лидия резко звякнула всеми монетками, вплетенными в ее косички, — с тобой, госпожа, печаль и холод вошли в наш дом. Мы нелюбим тебя, жалеем нашего господина. Ты спросила, я ответила. А теперь я жду кары и знаю, что заслужила ее.
— Я не накажу тебя, Лидия, но ты не права.
Низко склонившись и пряча злую усмешку, Лидия выскользнула из атриума, а ее госпожа бессильно прислонилась к колонне. В этом доме даже рабыни, к которым она всегда была снисходительна, ненавидят ее. Она чужда всем, и нет ни одного сердца во всем мире, где нашлась бы хоть капля тепла для нее.
Если б Агриппа разрешил ей уехать в имение или дал бы развод. Но, когда она заикнулась, что так было бы лучше для них обоих, он жестко ответил: "Развода не дам! Не хватало, чтоб весь Рим смеялся надо мной".
Домой Агриппа возвращался поздно. Долго мылся в домашних термах, нежился в сухом пару и натирался оливковым маслом.
За ужином небрежно бросал своей супруге:
— Не жди меня, во дворце триумвира сегодня ночью секретное совещание.
— Да утра? — Лелия иронически улыбалась.
— Моя Афродита Книдская, ты почаще заглядывай в зеркало, может быть, и поймешь, отчего совещания так затягиваются. И брось свои пакостные мысли.
Год консульства истекал, а дел становилось все больше и больше. С трудом выбрав свободный вечер, Агриппа спросил у Октавии, где хранятся неразобранные записи Цезаря. Ему известно со слов соратников Дивного Юлия, что многие замыслы диктатора так и не были воплощены в жизнь и уже прочно забыты. Пусть это лишь наброски великих планов, но их необходимо сохранить для потомков, а возможно, и воплотить.
Октавия недоуменно повела пышным плечом:
— Мой супруг Антоний передал брату целый ларец исписанных табличек и пергаментов. Мы его поставили в тайник. Маленький так и не открывал его ни разу.
— Другие были заботы, — учтиво возразил Агриппа, — а теперь пора.
Сестра императора повела его в свою опочивальню и, нажав на нос маленького фавна, высеченного в мраморной стене, открыла тайник. Агриппа с трудом вытащил вместительный ларец.
— Тут мне на всю ночку работы. Не прогонишь?
— Оставайся, сколько тебе нужно, я уйду к детям. Прислать твоего друга?
— Нет, я должен побыть один. Принеси лишь светильники поярче и никого сюда не впускай.
Расположившись прямо на полу, Марк Агриппа начал вчитываться в потускневшие от времени письмена. Раскладывал наброски о войне и походах в одну стопку, неотправленные письма к близким — в другую и, наконец, отдельно откладывал записи Цезаря о преобразовании столицы. Только недоумок Антоний мог полагать, что Дивный Юлий перенесет когда-нибудь центр своего государства в Александрию! Гай Юлий Цезарь был римлянин!
