Мне всегда было приятно и легко говорить с ним.
Конечно, я не имел ни малейшего намерения посвящать его в только что возникшую передо мной умственную задачу, да и неожиданное открытие, что он занимается секретным шифрованием, смутило меня.
Все же хотелось выяснить, что он знает про Бориса (может быть, не больше меня) и как он его понимает (несомненно, лучше меня).
– Вот, Эспер Константинович, – начал я, – у меня только что проездом в Фергану был Борис. Что вы про него думаете?
– Что я про него думаю? – недоуменно поднял брови Листер. – Чего тут думать? Он ясен, как медный пятак.
– Как это так, Эспер Константинович? А я вот не могу разобраться. Плохой он человек или только порочный?
– Видите ли, – Листер вынул портсигар и закурил, – вы совершенно невинно задали мне сразу два вопроса: что он и почему? Давайте лучше разделим их и будем отвечать по отдельности.
– Давайте, – согласился я.
– Что же, – продолжал Листер, – вы сами видели, он – существо без совести и без принципов, никогда не трудился и от труда бежит как от чумы. Вы видели это в поезде. Ищет максимального и немедленного наслаждения любой ценой, за счет кого угодно. Другими словами – он маленький, чувственный паразит.
Я промолчал.
– Ну, а почему он такой – вот тут ответ в десять раз сложнее. Когда мы говорим о человеке, что он дрянь или паразит, мы судим по его словам и поступкам – иначе говоря, по отдельным проявлениям характера нам виден весь облик. Это то, что у моряков называется силуэтом корабля; так по мачтам, трубам, орудийным башням определяют сам корабль. Другое дело – почему человек таков. Об этом можно говорить, только зная его внутренний мир.
Мне пришла в голову мысль.
– А нет ли, Эспер Константинович, таких силуэтов, которые показывали бы, чего на корабле нет или корабль растерял – ну, скажем, нет орудий, или дна, или людей? Может быть, такой силуэт ему подошел бы лучше всего?
Листер засмеялся:
– Мы можем вместо силуэта взять спектр. Но спектром видимых цветов дело тоже не исчерпывается. Есть еще ряд цветов, не улавливаемых глазом, – по одну сторону инфракрасные, по другую – ультрафиолетовые.
Мы помолчали.
– А Ратаевский? – спросил я.
– Ну, здесь я особых сложностей – ни спектральных, ни индивидуальных – не вижу. Все ясно, как мы говорили.
– А почему же, если он такая дрянь, Паша его сюда прислал?
Листер вдруг остро посмотрел на меня и замкнулся:
– Этого я не знаю. Прислали, значит, прислали. Не мое дело обсуждать.
Я хотел было возразить, но он уже повернулся к столу с шифровками. Я чувствовал себя сконфуженным:
– Спасибо, Эспер Константинович, за объяснение.
– Заходите, заходите, молодой человек, – отозвался он приветливо, – всегда рад вам.
Он уже сидел и писал, когда я выходил, хотя оставил шифры прикрытыми.
После разговора с Листером я вернулся в макбару. Я сделал ошибку: не следовало спрашивать Листера, зачем прислали Бориса. В конце концов, Листер тоже из офицеров, и, хотя строго судит Бориса как человека, у них возможна корпоративная спайка, и он, может быть, не хотел бы, чтоб Борис пострадал. Ну ладно.
В этот вечер я не пошел ужинать в лагерь, а послал сказать, чтоб меня не ждали.
На следующее утро я вновь сел за книжки и ко мне вернулось то ощущение одиночества, легкости и покоя, которое приходит во время занятий со старинными текстами и словарями. Я опять оторвался от действительности и ушел в мир вымысла.
На этот раз я занялся индийскими сказками, лучшим и самым подлинным творчеством народа. Сколько в них рассыпано поэзии, какими чудными красками они расцвечены! Я решил сделать перевод одной из них.
Работая, я наконец почувствовал, что больше не могу, и встал из-за стола. Было около полудня. Над землей нависла тяжелая неподвижная жара. «Искупаться бы, освежиться, – подумал я. – Да чего проще! Рядом источник и бассейн с водой. Соленая! Но она и в море соленая. Какая беда, если я окунусь. Ведь я же не пить ее буду».
