– Да, знаете, в России хорошо, – продолжал он, как будто фразы его весьма натурально вытекали одна из другой. – Когда я в пятьдесят втором году был в Тамбове, то меня принимали везде как флигель-адъютанта какого-нибудь. Поверите ли, на балу у губернатора, как я вошел, так знаете… очень хорошо принимали. Сама губернаторша, знаете, со мной разговаривала и спрашивала про Кавказ, и все так… что я не знал… Мою золотую шашку смотрят, как редкость какую-нибудь, спрашивают: за что шашку получил, за что Анну, за что Владимира, и я им так рассказывал… Что? Вот этим-то Кавказ хорош, Николай Федорыч! – продолжал он, не дожидаясь ответа, – там смотрят на нашего брата, кавказца, очень хорошо. Молодой человек, знаете, штаб-офицер с Анной и Владимиром – это много значит в России… Что?
– Вы и прихвастнули-таки, я думаю, Абрам Ильич? – сказал Болхов.
– Хи-хи! – засмеялся он своим глупым смехом. – Знаете, это нужно. Да и поел я славно эти два месяца!
– А что, хорошо там, в России-то? – сказал Тросенко, спрашивая про Россию, как про какой-то Китай или Японию.
– Да-с, уж что мы там шампанского выпили в два месяца, так это страх!
– Да что вы! Вы, верно, лимонад пили. Вот я так уж бы треснул там, что знали бы, как кавказцы пьют. Недаром бы слава прошла. Я бы показал, как пьют… А, Болхов? – прибавил он.
– Да ведь ты, дядя, уж за десять лет на Кавказе, – сказал Болхов, – а помнишь, что Ермолов сказал; а Абрам Ильич только шесть…
– Какой десять! скоро шестнадцать.
– Вели же, Болхов,
Но майор был недоволен и первым обращением к нему старого капитана, теперь же, видимо, съежился и искал убежища в собственном величии. Он запел что-то и снова посмотрел на часы.
– Вот я так уж никогда туда не поеду, – продолжал Тросенко, не обращая внимания на насупившегося майора, – я и ходить и говорить-то по-русскому отвык. Скажут: что за чудо такая приехало? Сказано, Азия. Так, Николай Федорыч?.. Да u что мне в России! Все равно тут когда-нибудь подстрелят. Спросят: где Тросенко? – подстрелили. Что вы тогда с восьмой ротой сделаете… а? – прибавил он, обращаясь постоянно к майору.
– Послать дежурного по батальону! – крикнул Кирсанов, не отвечая капитану, хотя, я опять уверен был, ему не нужно было отдавать никаких приказаний.
– А вы, я думаю, теперь рады, молодой человек, что на двойном окладе? – сказал майор после нескольких минут молчания батальонному адъютанту.
– Как же-с, очень-с.
– Я нахожу, что наше жалованье теперь очень большое, Николай Федорович, – продолжал он, – молодому человеку можно жить весьма прилично и даже позволить себе роскошь маленькую.
– Нет, право, Абрам Ильич, – робко сказал адъютант, – хоть оно и двойное, а только что так… ведь лошадь надо иметь…
– Что вы мне говорите, молодой человек! я сам прапорщиком был и знаю. Поверьте, с порядком жить очень можно. Да вот вам, сочтите, – прибавил он, загибая мизинец левой руки.
– Всё вперед жалованье забираем – вот вам и счет, – сказал Тросенко, выпивая рюмку водки.
– Ну, да ведь на это что же вы хотите… что? В это время в отверстие балагана всунулась белая голова со сплюснутым носом, и резкий голос с немецким выговором сказал:
– Вы здесь, Абрам Ильич? а дежурный ищет вас.
– Заходите, Крафт! – сказал Болхов.
Длинная фигура в сюртуке генерального штаба пролезла в двери и с особенным азартом принялась пожимать всем руки.
– А, милый капитан! и вы тут? – сказал он, обращаясь к Тросенке.
Новый гость, несмотря на темноту, пролез до него и, к чрезвычайному, как мне показалось, удивлению и неудовольствию капитана, поцеловал его в губы.
«Это немец, который хочет быть хорошим товарищем», – подумал я.
Предположение мое тотчас же подтвердилось. Капитан Крафт попросил водки, назвав ее
– Что, господа, поколесовали мы нынче по равнинам Чечни… – начал было он, но, увидав дежурного офицера, тотчас замолчал, предоставив майору отдавать свои приказания.
– Что, вы обошли цепь?
– Обошел-с.
– А секреты высланы?
– Высланы-с.
– Так вы передайте приказание ротным командирам, чтоб были как можно осторожнее.
– Слушаю-с.
Майор прищурил глаза и глубокомысленно задумался.
– Да скажите, что люди могут теперь варить кашу.
– Они уж варят.
– Хорошо. Можете идти-с.
– Ну-с, так вот мы считали, что нужно офицеру, – продолжал майор, со снисходительной улыбкой обращаясь к нам. – Давайте считать.
– Нужно вам один мундир и брюки… так-с?
– Так-с.
– Это, положим, пятьдесят рублей на два года, стало быть, в год двадцать пять рублей на одежду; потом на еду, каждый день по два обаза… так-с?
– Так-с; это даже много.
– Ну, да я кладу. Ну, на лошадь с седлом для ремонта тридцать рублей – вот и всё. Выходит всего двадцать пять, да сто двадцать, да тридцать == сто семьдесят пять. Все вам остается еще на роскошь, на чай и на сахар, на табак рублей двадцать. Изволите видеть?.. Правда, Николай Федорыч?
