Как оказалось, Толик имел весьма смутное понятие о настоящей вони. С ней он познакомился, когда Полкан толкнул его к одной двери с окошком, забранным решеткой. Изнутри пахнуло так, что Томский даже зажмурился. Полкан постучался и, не дожидаясь разрешения войти, открыл дверь. Анатолий сразу понял, что попал в самую настоящую камеру. Об этом говорило все: толстые стены, зарешеченное узкое оконце под самым потолком и уже традиционная двухъярусная кровать с привинченными к полу ножками в углу. Освещалась камера небольшим костерком, разложенном прямо на бетонном полу. На огне в закопченной алюминиевой кружке кипятился чай. Обитатель комнаты сидел на табурете – лицом к деревянному столу и спиной к гостям. На столе в беспорядке валялись игральные карты, одна из которых была пригвождена к столу длинной и острой четырехгранной заточкой, сделанной, скорее всего, из напильника. Стену камеры украшал нарисованный углем портрет мужчины с бородкой и двумя восьмиконечными воровскими звездами, наколотыми чуть ниже ключиц. Художник, несомненно, обладал талантом – картина очень напоминала фотографию тем, как тщательно была прорисована каждая деталь.
Томский все ожидал, когда хозяин соизволит обернуться, но вместо этого раздался перезвон гитарных струн.
Оказывается, обитатель камеры не только увлекался игрой в карты и чаепитием. Толик просто не заметил, что тот держит в руках гитару.
Голос певца звучал как-то странно, словно ему зажали нос бельевой прищепкой. По горькому опыту последних суток Томский опасался музыкальных пристрастий жителей поверхности. В прошлый раз они закончились размахиванием бензопилой, а что будет сейчас? Заточка?
Мужчина положил гитару на стол и обернулся. Анатолий вздрогнул от ужаса и отвращения. На том месте, где у всех нормальных людей находился нос, у этого парня зияла дыра, окаймленная вывернутым наружу багровым мясом.
– В чем дело, Полкан?
– Вот при-вел. Вло-ми-лись к нам. Во-ору-жен-ны-е. Пя-те-ро.
Гитарист и Толик смотрели друг на друга. Причем Томский сразу понял – с этим человеком он уже встречался. Только вот тогда нос у него был на месте и… Мужчина сунул руку в карман брюк и достал четки из черных бусин. Принялся их перебирать.
– Значит, при оружии? И чего ты здесь забыл, парнишка?
Анатолий, не отрываясь, следил за пальцами, поглаживающими черные бусины. Потом поднял глаза. Гимнастерка на груди гитариста была расстегнута. Томский увидел краешек татуировки – оскаленную пасть тигра. Да это же…
– Стоп. А я тебя знаю, красавец, – безносый чуть наклонился, чтобы лучше рассмотреть гостя. – Кореш Краба[3]? Маяковская! Помнишь?
– Крест[4]! – выдохнул Томский.
– А ты… Ленский. Не-а. Томский?!
– Он самый! Вот так встреча!
– Точняк! Если бы ты знал, как я рад увидеть хоть одну знакомую рожу!
Еще немного, и воровской пахан от избытка чувств бросился бы обнимать Толика. Он даже встал с табурета. Помешал Полкан – уселся на край стола и кивнул в сторону Толика.
– Что де-лать с ни-м бу-дем? В рас-ход?
Черные брови Креста грозно сдвинулись к переносице.
– Очумел? Это мой гость! Из Метро! Пойди лучше кружку приволоки. Чифирнем, Томский?
– А-га. Ра-зо-гнал-ся. Я, Крест, те-бе не шес-тер-ка, круж-ки тас-кать…
– Вон отсюда, падла! Чтоб глаза мои тебя не видели!
Полкан бросился к двери, Крест – к столу. Беглец успел выскочить в коридор за мгновение до того, как заточка высекла искры из стальной обшивки.
Крест вздохнул. Сел на место.
– Хреновы мои дела, Томский. Подыхаю. Сифилис, мать его так, с потрохами меня жрет. Силы на исходе, а япончики мои совсем от рук отбились. Того и гляди горло перегрызут.
– Почему япончики?
– По кочану, – усмехнулся Крест. – Это все я придумал, когда здесь решил обосноваться. Тут, в «Матросской тишине», Слава Иваньков когда-то сидел. Авторитетный вор. Кличка – Япончик. Ну и… Да вот он на стене – можешь полюбоваться. Очень похож. Прям как живой.
– А чего в Метро не сиделось?
