Но отговаривать он не стал, сдал нас старшей сестре, которая продолжила знакомить с будущей работой. Показала три операционных, синего, зеленого и розового цвета. Оказалось, что цвет операционной зависел от того, какие по длительности операции в ней производили. Самые длинные делали в зеленой, немного покороче — в розовой, а самые короткие — в синей. Это было связано с тем, какой цвет меньше вызывает зрительное раздражение при длительной операции. Вскоре я познакомилась и с Марией Васильевной. Это была уже немолодая, сухощавая женщина, с жутким варикозом на ногах и руках и усталым невеселым лицом. Спокойная, сдержанная, немногословная, она вскоре стала для меня образцом для подражания. Она знала себе цену и никогда не ввязывалась в соревнования с мужчинами. При этом была прекрасным хирургом. Я ходила за ней тенью и пыталась во всем подражать. Ее это утомляло, она упорно не могла запомнить мое имя, называя меня, то Леночкой, то Наташенькой, то Танюшкой. Не имея ни сил, ни желания меня учить, она сплавляла меня старшей сестре, дав в придачу какую-нибудь книжку для чтения. Все обучение «старшей» сводилось к «стой, смотри, руками ничего не трогай, здесь все стерильно». А трогать очень хотелось. Видя, как старшая сестра мучается, пытаясь попасть в вену, я просто завывала у нее под ухом:
— Валентина Ивановна, можно — я! Можно я попробую.
— Уйди Нинка, не лезь мне под руку, ты и так мне весь свет загородила.
— Маша, поставь Чусову капельницу, я, что-то в вену попасть ему не могу.
Приходила Маша, тоненькая молоденька девушка, и брала у старшей сестры иголку. Тогда я приставала к Маше:
— Маша, можно я попробую?
Маша улыбалась, качала головой, и говорила: «Смотри, в следующий раз сама будешь делать». Она медленно под определенным углом вводила иголку.
— Смотри, нужно делать не быстро, а то ты проколешь вену, видишь, в иголке пошла кровь, все, значит, попала, теперь нужно, чтобы в лекарстве не было пузырьков воздуха, она переворачивала бутылочку и выпускала из нее воздух. Иначе у больного будет эмболия. Вот так.
Из раза в раз я следила за ее руками, запоминая, казалось бы, незамысловатые движения этой магической процедуры попадания в вену.
Чусова вылечили, выписали, его койку занимает другой. Надо признаться, что большинство пациентов были алкоголики. Почему-то в книжках и фильмах про врачей, никогда не говорится о тех, кого они лечат. Или это оказываются люди, попавшие в автомобильные катастрофы, спасенные из пожаров или несчастные жертвы маньяков. Я не знаю, куда увозят этих несчастных, и где те счастливые врачи, спасающие их жизни, но у нас все было не так. Пару раз привозили людей с места ДТП, была старушка, упавшая и разбившая себе голову о тротуар, но в основном наши пациенты — это алкоголики. Пьяные драки, разбитые бутылками головы, которые часами сшивают выдающиеся хирурги, выхаживают сестры, и мы всем помогаем. Зачем? Чтобы они снова напились, снова подрались и так до бесконечности? Этот, ранее совсем не возникавший в моей голове вопрос, сейчас для меня становится самым важным. «А кого ты собираешься лечить?». Пока я размышляю на эту тему, в селекторе голос сообщает, что нам везут больного. По коридору бегут санитары и везут каталку. На каталке лежит мужчина лет сорока. Руки и ноги его привязаны жгутами к каталке. Мужчина кричит и пытается подняться. На голове окровавленная повязка и куск льда.
— Что, Субботин, нажрался и подрался, — встречает Мария Васильевна мужика, лежащего на каталке, которого санитары завозят в операционную.
Субботин хочет ответить, но вместо звуков его рот вываливает наружу сегодняшний ужин, обильно разбавленный портвейном.
— Пьяная драка. Голову пробили гаечным ключом, — говорит один из толкающих каталку санитаров, — зрачки разные, правый больше левого, рвота пять раз, в машине восемь раз терял сознание, временами агрессивен, дезориентирован.
Марь Васильевна оглядывается по сторонам, видит меня и кричит:
— Лена убери. — И идет мыться.
Когда делать совсем нечего, я читаю книжки. Любимая — справочник послеоперационных осложнений. Прочитав одну или несколько страниц, я переодеваюсь и втихаря пробираюсь в реанимацию, чтобы посмотреть нужные мне симптомы.
— Посиди здесь, говорит мне Валентина Ивановна, указывая на место дежурной сестры. На звонки не отвечай, — приказывает она строго, если что случится, зови. А я пойду в сестринскую, прилягу, что-то убегалась я, ноги разболелись.
Я не очень понимаю, как оно должно выглядеть, что-то случившееся, но не расспрашиваю, киваю головой и углубляюсь в чтение.
