Отныне между Морисом Бежаром и Рудольфом Нуреевым установились отношения по принципу «око за око, зуб за зуб». Только что назначенный министром культуры Франсуа Леотар решил умыть руки, он не принял Бежара, просившего аудиенции, и предоставил Парижской опере право самостоятельно выстраивать свою оборону. Правые политики, только что одержавшие победу на парламентских выборах, в полном согласии с Президентом Республики Франсуа Миттераном не хотели ни обижать Бежара, к которому были привязаны, ни обвинять Нуреева, чье назначение одобрялось левыми. Им было удобно придерживаться мнения, что эта война вскоре закончится сама собой.
Однако Бежар продолжал упорствовать и 5 мая 1986 года опубликовал в «Фигаро» письмо, подписанное также Роланом Пети, в котором обличал деятельность Нуреева во главе балетной труппы Гранд‑опера, но при этом ни разу не назвал его имени: «Танцовщик, столь заслуженный, каким он был ранее, не способен, подойдя к концу своей карьеры, управлять танцевальной труппой, а тем более ставить балеты. Хореографом становятся в двадцать лет — или никогда! […] Как французы, мы требуем начать национальное следствие, чтобы прекратить эту
Как ни странно, Нуреев не впал в негодование. Он отказался вступить в этот словесный поединок, который при Серже Лифаре наверняка закончился бы дуэлью. Рудольф не любил доказывать свою правоту и потому, видимо, решил отмолчаться. Надо сказать, что в то время, помимо борьбы с болезнью, ему надо было выполнить еще одно важное дело: срочно навестить Эрика Брюна в Торонто. Мужчина, которого он так любил, и танцовщик, которого он обожал, умирал от рака, дни его были сочтены. Через три дня после объявления Бежаром войны Рудольф вылетел в Нью‑Йорк, а оттуда — в Торонто и прибыл в самый раз, чтобы сказать последнее «прости» Эрику Брюну. Брюн скончался через два дня, 1 апреля 1986 года.
В следующем месяце Нурееву продлили контракт на посту директора. А еще через год он возобновил исполнение бежаровских «Песен странствующего подмастерья» на всех сценах мира.
Настоящими жертвами этой истории оказались два солиста, ставшие звездами на один вечер. Реагировали они по‑разному. Эрик Вю‑Ан ушел из Оперы, а Манюэль Легри остался. И он правильно сделал, потому что его час вскоре пробил.
В начале июля, после триумфального турне по Японии — с программой, в которой мирно соседствовали творения Бежара и Нуреева!4 — труппа вылетела в Соединенные Штаты, впервые после 1948 года.
Гастроли проходили с триумфом, но один вечер был особенно примечательным. На сцене Метрополитен‑опера одновременно выступили и французские, и американские артисты, последние под руководством Михаила Барышникова, который вот уже три года возглавлял Американский театр балета. Американцы дали
Патрис Барт вспоминал: «Во время последнего представления „Лебединого озера“ в Нью‑Йорке Рудольф танцевал Принца с Ноэллой Понтуа, а я был Ротбартом. Это было безумие. Вызовы были бесконечными. То же самое было и с „Раймондой“, когда он танцевал третий акт с Флоранс Клер. Рудольф доказал нам еще раз, что американцы не зря возносят его»{708}.
Между тем отдельные издания оспаривали хореографический талант Нуреева. Например, «Уолл Стрит Джорнэл» квалифицировала «Лебединое озеро» как «акт вандализма» по отношению к классике, а «Тайм» посчитала постановку «грубой и эксцентричной». Но критика только подогревала интерес зрителей. Фактически, Рудольф выиграл свой поединок с Морисом Бежаром и Роланом Пети: он оказался великолепным послом танца… французского танца.
