«Пусть бьют, — зло думал он. — Но одну ошибку я не дополню другой. Никто не заставит меня говорить. Если будет не под силу — язык себе откушу, но ничего не скажу».
И не сказал.
«Был 21-го снова весь день на допросе, — писал он другу. — Измучился, еле пришел, но допрос еще не окончился, вызовут, возможно, сегодня снова.
Миша! Я хорошо не уверен, но с Б. прекрати всякие встречи. Привет всем. Спасибо.
К. Хмелевский.
22.I.1943 г.».
Снова вызывали на допрос. Но на этот раз не били, — видимо, убедились, что битьем Костю не возьмешь. Может, он на ласку клюнет?
Фройлика будто подменили, такой он стал вежливый. Даже пригласил сесть.
— Не думай, что мы такие свирепые со всеми. Нет, мы можем быть очень, очень добрыми... Закури... — и протянул Косте толстую сигару. Другую такую же сигару сунул себе в толстые, жирные губы. Щелкнула зажигалка, похожая на пистолет, и душистый сизоватый дымок защекотал в носу.
— Кури, не бойся, не взорвется...
— Я не курю...
— Напрасно отказываешься. Я же вижу, что куришь. Смотри, какие желтые пальцы на правой руке...
— Все равно не курю.
— Ну, как хочешь, принуждать не буду. А вот дело одно предложу тебе. Напиши в газету статью о том, что отрекаешься от своей прежней деятельности.
— Я не журналист и не умею писать статьи.
— Глупости. Умеешь.
— А я говорю, не умею.
Долго продолжался спор. Костя стоял на своем.
— Ну что ты врешь, — злился Фройлик. — Так я тебе и поверил. Смотри!..
Он вытащил из ящика стола газету «Звязда» — один из номеров за 1940 год, в котором была напечатана довольно большая статья за подписью: «К. Хмелевский».
— А пишешь ты, собака, очень хорошо. У тебя могла бы получиться чудесная статья против большевиков. Наконец, мы могли бы помочь тебе.
— Я говорю, что не торгую своей совестью.
— Ах, вот в чем дело! — иронически воскликнул Фройлик. — Неужели тебе надоела жизнь? Ведь она так прекрасна и, как часто утверждают у вас, дается только один раз. Зачем же терять ее так рано? У тебя впереди большая карьера. О тебе будут писать в газетах, мы обеспечим тебя так, что ты ни в чем не будешь иметь нужды...
— Напрасно стараетесь. Ничего писать я не буду!
Когда разговор на эту тему не дал результатов, Фройлик начал допытываться, когда и где Хмелевский встречался с Жаном.
— Я уже говорил, что не знаю никакого Жана.
— Ну зачем упираться? Нам ведь известно, где и когда вы встречались и о чем говорили.
— В таком случае вы знаете обо мне больше, чем я сам о себе.
— Так ты не знаешь Жана?
Костя отрицательно покачал головой.
Красное мясистое лицо Фройлика еще больше покраснело. Стиснув зубы, гитлеровец медленно поднялся со стула, обошел стол и влепил Косте несколько оплеух. Каждую оплеуху сопровождал отборной бранью. Подскочили охранники, скрутили Косте руки и потащили в соседнюю комнату.
Если бы до войны Косте сказали, что ему придется перенести все, что выпало на его долю, и остаться живым, он не поверил бы. А вот живет — и не только живет, но и сопротивляется.
Молчание тоже может быть оружием, и Костя неплохо пользовался им. Враги не раз убеждались в своем бессилии перед волей коммуниста Хмелевского.
Его втолкнули в соседнюю комнату. Переступив порог, он остолбенел от неожиданности: на скамейке, прислонившись спиной к стене, склонив голову набок, весь синий от побоев, сидел Жан. Ноги Кости Хмелевского приросли к полу, глаза впились в изуродованное лицо человека, которого он еще несколько минут назад считал свободным орлом.
Фройлик заметил впечатление, которое произвел на Костю Жан.
— Что, теперь узнаешь?
— Нет, — быстро ответил Костя.
— А ты узнаешь? — обратился Фройлик к Жану. Тот отрицательно покачал головой.
— Подождите, узнаете!
Костю повели в тюрьму.
Недаром говорят люди: «Кабы знал, где упадешь, так бы соломки подостлал». Там, где Жан опасался, что может нарваться на гестаповцев, он умел «подостлать соломки».
А на этот раз он совсем не думал об опасности.
Жил он в Пушкинском поселке, в доме № 5, у Марии Петровны Евдокимовой. Как всегда, выходя из дома, переодевался. Мария Петровна никогда не интересовалась, куда и к кому он идет.
В тот роковой для него день Жан после завтрака надел черное длинное пальто, которое осталось от мужа Марии Петровны, надвинул на самые глаза шапку-ушанку, вытащил из-под подушки пистолет, похлопал им по ладони и сунул его обратно.
— Жан, а почему ты без пиджака, на одну рубашку пальто надел? — заметила Мария Петровна.
— Да мне здесь недалеко, быстро вернусь. — И, втянув голову в плечи, зашагал в Академический переулок.
Это было действительно недалеко от Пушкинского поселка. Жан шел в дом, где когда-то жили Толик Левков и Леонард Лихтарович, сестры Ирма и Эльза Лейзер.
В последнее время Жан начал давать Ирме поручения: она была связной с партизанскими бригадами, расположенными вокруг озера Палик в Логойском районе. Несколько раз Ирма успешно справлялась с заданиями. Правда, друзья предупреждали Жана, чтобы не очень полагался на нее, но он был уверен, что Ирма девушка разумная, — если попадет в руки фашистов, сумеет выкрутиться: она же фольксдойч — русская немка.