Рука Короля Солнца [litres] полностью

– Ты можешь положить конец ее страданиям, – сказал Вестник и указал на серебряную чашу. – Мы нашли ее в корпусе потерпевшего крушение пиратского парусника. Я понимаю, что она, возможно, не работает без песка, но ты в любом случае можешь показать магию, добывающую воду.

Я не мог отвести глаз от изуродованной руки бабушки и зеленых ростков, пробивавшихся из дюжины кровоточивших ран. Она перестала выть, лишь безмолвно рыдала.

– Нет? – Вестник бросил на меня хмурый взгляд, открыл бутылку с крепкой выпивкой и сделал большой глоток. – Это твоих рук дело, – продолжал он, вытирая рот кончиком бороды. – Ее боль есть следствие твоего упрямства, и ничего больше. Если бы только ты говорил правду!

Он со стуком поставил бутылку на поднос и снова потянулся к ножу.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал он, небрежно поигрывая ножом.

В поле моего зрения появился Крыло, его умный взгляд с ужасом обратился к столу для карт, потом он мельком перевел его на меня и остановился на Вестнике.

– Последние очаги сопротивления подавлены, – сказал он. – Пленников собрали во дворе. Что мы будем с ними делать?

– Пусть немного помучаются ожиданием, – сказал Вестник. – Подойди, Крыло. Тебе следует это знать, хотя картина не слишком приятная. Держи ее за плечи и будь готов применить магию исцеления.

Крыло встал возле головы бабушки.

У него дрожали руки, когда он прижал ее дергавшиеся плечи к столу. Вестник начал обрабатывать другую руку, нож тихо вибрировал в его пальцах, а я смотрел на них, чувствуя, как во мне зарождается безрадостный, конвульсивный смех.

– Ты смеешься над ее страданиями? – спросил Вестник.

Я покачал головой и подавил смех.

– Ты говорил мне, что император хочет покончить с войной, чтобы наступил продолжительный мир. Неужели он думает, что сможет его добиться такими методами? При помощи одной жестокости за другой?

– Ты смеешься над болью старой женщины, – сказал Вестник. – А я делаю лишь то, что необходимо.

– Необходимо! – Я с трудом подавил новый приступ смеха.

Все это выглядело так нелепо, когда я смотрел ему в лицо.

Да, я виновен в страданиях жителей Железного города и Ан-Забата, как и моя бабушка, которая сейчас лежала на столе. Но я старался изо всех сил, жил так хорошо, как только мог, в рамках мира, построенного империей. И эти рамки – доктрина, канон, правила поведения – были полны жестокости. Несмотря на красоту искусства и поэзии, именно она определяла империю. Ведь что могло быть страшнее, чем терпеть – и даже одобрять – страдания тех, кому не удалось соответствовать сомнительным критериям, и убивать других за честность?

Жизнь уступает место смерти, лето – зиме, а жестокость приведет к восстаниям, которые не прекратятся и после того, как люди забудут культуры Найэна, Ан-Забата и других покоренных народов. Таково свойство изменений узора мира.

И как только ко мне пришло это осознание, я разгадал подсказку Шипящей-Кошки: Объедини свою волю с узором. Не для застоя, но для неизбежного исхода каждого из взаимодействий всех вещей, от одного мгновения до другого. Именно этих исходов я стремился избежать или изменить.

И, смеясь, я отпустил свою волю. В пещере Шипящей-Кошки была сфера из полированного нефрита, скользившая по поверхности узора. Теперь она провалилась в его глубины, была обращена к узору не сверху, а изнутри, и я стал свидетелем более глубоких истин: страдание неизбежно, ведь сумерки наступают после каждого рассвета, но жестокость… жестокость – это изобретение человека, которое оправдывается доктриной и каноном, но не является обязательным.

– Ты будешь смеяться, когда она кричит от боли? – сказал Вестник, рассек кожу в другом месте и поместил в рану новое зерно.

Шип его воли двигался по каналам канона, подобного скале на берегу, у подножия которой плескались пульсировавшие волны узора. Проникновение. Артефакт империи.

Теперь поток магии стал для меня понятным, каким не был с моих первых неумелых попыток овладеть силой, еще до того, как бабушка оставила на мне свои метки. Я отследил узор мира в комнате и почувствовал недостающие шаги в вечном танце. Истины мира, каким он должен быть и каким был бы, если бы не канал передачи.

Я метнул свою волю в стены канона, как делал, когда стоял на коленях у трупа Иволги в Железном городе.

Погаси пламя, – говорила Шипящая-Кошка. Но сейчас не пламя – а сам канон.

Я выровнял свою волю со следом передачи императора, с отчаянной попыткой мира освободиться от оружия жестокости и покорения, того, что вообще не должно существовать.

Вместе – узор мира и я – мы надавили на стены, и я почувствовал, как они рассыпались в пыль.

Однажды моя бабушка уничтожила магию, превратившую меня в нечто среднее между человеком и орлом, так и я сейчас уничтожил магию, связывавшую Вестника с императором, и отправил канон в далекое место, находившееся в горах Найэна.

Свет, который связывал меня, исчез, как исчез с тела моей бабушки, которая атаковала, полная боли и ярости. Крыло отпрянул.