Она накрыла один из столиков чистой скатертью, принесла вина, закусок и тарелку жирного, наваристого борща с мясом. Проголодавшийся Холмин с волчьим аппетитом набросился на еду. Подсев к нему и прихлебывая вино из стакана, Дуся несколько минут молча смотрела, как он расправлялся, с закусками и борщом, потом спросила:
— Ну, как? Вкусно?
— Очень, — ответил он, с трудом ворочая языком во рту, наполненном пищей.
— А вы так редко приходите. И не стыдно вам? Я вас всегда самым лучшим стараюсь угостить, а вы без внимания, — упрекнула она его.
— Спасибо за, заботу, Дуся. Но у меня на еду иногда не хватает времени.
— На другое, небось, хватает.
— На что, Дусенька?
— Про это мы после ужина поговорим. Серьезно… Чай пить будете? Или кофий?
— Стаканчик чаю, если можно.
— Вот за чаем и поговорим.
— Опять меня ругать будете за то, что я не прихожу в буфет три раза в день?
— Буду. Вон вы худеете как. И за другое.
— За что же?
— Потом… Кушайте…
Когда девушка принесла чай, Холмин, придвигая к себе стакан, спросил:
— О чем же вы, Дуся, хотели говорить со мной серьезно?..
Щеки девушки вдруг вспыхнули румянцем смущения и, опустив глаза, она прошептала:
— Шура! Я вам, наверно, нисколько… не нравлюсь?… Ни капельки?
От неожиданности Холмин поперхнулся чаем, Ему потребовалось не меньше минуты, чтобы оправиться от изумления и найти нужные для ответа слова. Вытирая губы салфеткой он заговорил:
— Не то, что не нравитесь, а, к сожалению, я только…
— Знаю я это только, — перебила его девушка.
Подняв глаза, она смотрела на него в упор. В них Холмин увидел еще незнакомые ему неприятные и злые огоньки.
«Неужели она меня ревнует? С чего бы это — влюбилась что-ли? Но ведь я никаких поводов для этого ей не давал. Вот глупое положение. Нужно из него выпутываться», — подумал он и начал говорить, стараясь подыскивать осторожные и подходящие к обстоятельствам слова.
— Видите-ли, Дуся… Вы мне, конечно, нравитесь. Но дело в том, что мы, по-моему, не совсем подходим друг к другу. Я бы не сказал, что люблю вас…
Девушка порывисто вскочила со стула. Огоньки в её глазах сгустились в сплошное гневное пламя. Задыхаясь и судорожно, без слез, всхлипывая, она закричала ему в лицо:
— Так, значит! Не любите! Не подхожу вам, поскольку бывшая беспризорница…
— Не в том дело, Дуся, — попытался он остановить ее.
Но она, не слушая его, продолжала кричать:
— Вижу! Знаю! Для Ольги у вас и время есть. А только ничего не выйдет. Она с полковником Гундосовым путается. Вот!
Холмин еще стремительнее, чем Дуся, вскочил со стула и схватил ее за руку.
— Дуська! Ты врешь!
Она с силой вырвала свою руку из его пальцев.
— Не хватайся! Собаки да папины дочки врут, а мне нечего. Гундосов к ней почти каждый вечер шляется. Как десять часов, так и пошел. Закуски из нашего буфета ей таскает. И сегодня пойдет. Приказал приготовить ему целый пакет; вон он на стойке лежит… А ты думаешь, что полковничек Ольгу подкармливает задарма? Как бы не так.
— Не может быть, — прошептал Холмин.
— Проследи сам и увидишь, что я не вру, — сказала Дуся.
— Пойду… проверю… спрошу ее, — растерянно произнес он, направляясь к двери.
Дуся насмешливо крикнула ему вслед:
— Пойди, пойди! Громовская дочка тебе сзади чайник привесит. Эмалированный. С цветочками.
Холмин весь дернулся, хотел обернуться, но вдруг, очень реально ощутив сзади, где-то ниже пояса, прикосновение рокового чайника, выбежал из буфета.
Первые два квартала от отдела НКВД Холмин пробежал, потом пошел шагом, стараясь успокоиться. Но, несмотря на, его усилия, успокоение не приходило. Наоборот, с каждым шагом, на него все сильнее наваливались тревога, тоска, злость и странное, еще незнакомое ему чувство, которое он впоследствии назвал ревностью.
— Не может быть! Не может быть! — еле слышно шепотом твердил он в такт шагам. Но в мыслях, помимо его воли, эти слова звучали иначе:
— Все может быть! Все может быть!
Затем слова сменились настойчивой и требовательной мыслью:
«Надо проверить. Во что бы то ни стало. Сейчас же».
Проверить было не трудно. Пойти к дому, где живет Ольга и, — если Дуся не соврала, — выследить Гундосова и убедиться. Только и всего.
Холмин свернул с главной улицы в одну из боковых и пошел туда, куда его влекла настойчивая мысль, но, спохватившись, остановился и подумал:
«Дуся сказала, что Гундосов уходит в девять часов вечера, а сейчас еще не стемнело. Сколько же может быть сейчас?»
Часов у Холмина не было: он еще не успел обзавестись ими, хотя и имел достаточно денег для этого; по распоряжению Бадмаева он три раза получил у отдельского кассира по 500 рублей.
Первый прохожий, к которому Холмин обратился с вопросом о времени, — худой и угрюмый старик, — ответил ему желчно:
— Подобных мелкобуржуазных пережитков прошлого у меня, гражданин, не имеется с самого начала нашей великой октябрьской революции. Я так счастлив при советской власти, что часов не наблюдаю.
У второго и третьего прохожих тоже часов не оказалось. Только четвертый, приподняв рукав пиджака, буркнул Холмину:
— Без четверти восемь.
