– Инстинкт это или нет, но я сомневаюсь, что кто-то захочет признаться в чем-то серьезном без веской причины. Священнику исповедуются, чтобы получить отпущение грехов. Полицейским признаются, чтобы они перестали бить. И так далее и тому подобное. Хотя, полагаю, самая распространенная причина признания в содеянном – желание скинуть невыносимую тяжесть вины, которая терзает душу. Возможно, мое объяснение выглядит слишком примитивным. Был бы жив Стив Циммерман, он обосновал бы мою теорию с помощью психологических терминов, но я этого не умею. Но в любом случае именно это я и хотела с тобой обсудить: различную мотивацию признания. Я, естественно, не настолько глупа, чтобы рассчитывать, что ты сломаешься и признаешься мне после нашей беседы. Вот потому-то я и говорю, что должна быть веская причина.
Мартин шумно задышал, и Дол увидела, что он пытается улыбнуться.
– Скорее, я за, чем против. Итак, ты признаешься мне, а я признаюсь тебе. Спорим, у тебя на это уйдет куда больше времени, чем у меня. – Внезапно его голос снова стал капризным. – Какого черта нужно было тащить меня сюда, чтобы говорить о признаниях?! Я ведь не священник.
– Я привела тебя сюда, чтобы объяснить, почему ты должен признаться. – Дол выдержала взгляд Мартина, ее пальцы еще крепче вцепились в зажатую под мышкой сумочку. – У тебя нет другого выхода. Тут много различных причин, но основная – то, что тебе крупно не повезло. Именно это тебя и выдало. Конечно, я имею в виду Джанет, которая нашла перчатки.
– Что за ерунду ты несешь, черт побери?! – Мартин явно хотел изобразить благородное негодование, но получилось не слишком убедительно, как-то неестественно, но надеть на лицо маску негодования Мартину вполне удалось. – И по-твоему, это смешно? Джанет не находила перчатки. Их нашла ты.
Дол покачала головой:
– Перчатки нашла Джанет. Разве тебя не удивляло, с какого перепугу кому-то понадобилось запихнуть перчатки в арбуз? Конечно удивляло. Но ты наверняка знал, что это Джанет. Никто другой не стал бы этого делать. – Дол положила сумочку на колени, открыла ее, сунула туда руку, словно собираясь что-то достать, и застыла в таком положении. Она проделала все эти манипуляции, по-прежнему не сводя с Мартина глаз. – А теперь я объясню, что тебя выдало. Обнаружив арбуз, я сняла с него отпечатки пальцев. Они совпали с отпечатками Джанет. Значит, это она спрятала перчатки. Тогда я отправилась к Джанет, и она объяснила, что увидела перчатки под сфагнумом в розарии, узнала в них твои и унесла к себе в комнату. И когда после убийства ее отца у всех присутствовавших проверили руки и речь зашла о перчатках, Джанет осмотрела перчатки и обнаружила на них следы от проволоки. Она не считала тебя убийцей и не хотела, чтобы из-за перчаток на тебя пало подозрение. Примерно так она мне все объяснила. А кроме того, ей было бы неловко говорить, почему она спрятала перчатки у себя в комнате. – Дол незаметно сжала рукоять лежавшего в сумочке пистолета. – Однако вчера днем выяснилось, что перчатки были куплены в субботу. Джанет могла их видеть лишь в субботу днем в кармане твоей куртки на стуле в прихожей. Впрочем, даже и это совершенно невозможно, потому что Джанет находилась в розарии и не встречалась ни с тобой, ни с кем-либо другим. Ее утверждение, что она узнала твои перчатки, – откровенная ложь. А вот все ее действия – то, что она унесла перчатки к себе в комнату, а позже спрятала в арбузе, – можно объяснить только тем, что она точно знала, кто хозяин перчаток. Никого другого, кроме тебя, она не стала бы выгораживать. Но как она могла узнать, что перчатки твои? Есть только одно объяснение. Она, должно быть, видела, как ты прятал их в розарии. Когда ты их прятал, ты ведь и не подозревал, что Джанет в орешнике, да? Она там была. Хотела посмотреть на птичку. Джанет увидела, как ты роешься под розовым кустом, а когда ты ушел, решила проверить, что там такое.
Дон внезапно вытащила из сумочки руку с пистолетом и заявила прямо в лицо Мартину:
– Мартин, послушай меня. Если нужно будет, я могу и выстрелить из этой штуки. Я тренировалась. И не надейся, что не смогу. А пистолет я показываю затем, чтобы у тебя не возникло желания поступить со мной так, как ты поступил со Сторрсом и Циммерманом. Я не стану тебя убивать без крайней необходимости, но дырку в тебе проделаю обязательно, а ты, как мне известно, совершенно не переносишь боли. Поэтому предупреждаю: никаких резких движений!
Мартин перевел глаза с пистолета на лицо Дол. Она привыкла видеть эти глаза обиженными, жалобными, насмешливыми, но никогда такими жуткими: они стали похожи на круглые твердые окатыши, состоящие из страха и ненависти. И Дол, потрясенная этой жуткой метаморфозой, невольно содрогнулась. А когда Марин заговорил, его голос тоже стал совершенно чужим:
– А ну-ка, убери эту штуку! Убери эту штуку, тебе говорят!
