– Неси, – строго приказал он, – и не обсуждай.
У них произошел активный обмен взглядами, после чего Алла удалилась, позабыв при ходьбе повилять бедрами.
От коньяка мне стало тепло и спокойно. Мы сидели в уголке, отгороженные от остального зала, играла тихая музыка, Никита смотрел на меня в полумраке блестящими глазами – в общем, «Спрут‑четыре»? Или – пять? Ситуация очень напоминала сцену из итальянского сериала. Мне бы только скромное вечернее платьице с вырезом и блестками. Комиссар Каттани и его очередная дама, пока еще живая – насколько я помню, всех его любимых женщин постепенно угрохали.
Посидев так некоторое время, Никита поднялся с места. Вместо Аллы появилась другая официантка, которая принесла счет.
На улице до меня дошло, что Никита вроде бы за рулем.
– Как же мы поедем, ведь ты пил коньяк? – пролепетала я.
А мы никуда не поедем, – ответил он. – Мы пойдем ко мне. Я живу вон там, в соседнем доме, а машину можно оставить здесь, у кафе, никто не тронет.
Как интересно, отстраненно подумала я, ну к нему – так к нему, мне, в общем‑то, все равно, лишь бы не домой.
Квартирка была маленькая и ужасно запущенная. Беспорядок там был примерно месячной давности.
– Сестра иногда приходит, – пояснил Никита смущенно, – но сейчас племянник болеет.
А самому ему порядок наводить некогда, небось и в воскресенье на своем комбинате пропадает. Никита, видно, посмотрел на окружающее нас безобразие моими глазами и расстроился. Я видела, что он смущен, растерян и уже жалеет о том, что привел меня к себе. Я видела его насквозь, я все про него знала.
Я сбросила осточертевшие за долгий день ботинки и забралась с ногами на диван. Поскольку больше сесть было некуда, Никита робко пристроился рядом.
– Хочешь, я расскажу, как была в девятом классе в тебя влюблена? – спросила я.
– Не может быть! Правда? – обрадовался Никита. – Ну‑ка, ну‑ка, расскажи.
И я рассказала, как из‑за него попала в общество Леонардо да Винчи, как с замиранием сердца ждала еженедельных общих собраний, и его вежливо‑равнодушного «Здравствуй, Саша!» при нечастых встречах. Как в раздевалке старалась повесить свое пальто рядом с его курткой. Как, обмирая от счастья, рисовала плакаты к его докладу.
– Плакаты были очень хорошие, – тихо сказал Никита, – просто замечательные…
– Я три раза их переделывала, – призналась я.
Я добилась, чего хотела, Никита наконец забыл про свой комбинат и про неудачную жизнь с женой, про то, что впереди у него куча неприятностей, вплоть до увольнения с работы.
Под диваном валялась расческа. Я причесала Никиту так, чтобы он стал еще больше похож на комиссара Каттани. Он мягко отнял у меня расческу, взял за плечи и привлек к себе.
Не знаю, как там целуется настоящий комиссар Каттани, наверное, он все делает отлично, но мой поддельный целоваться совершенно не умел.
А дальше я ничего не буду рассказывать, можете считать, что цензура вырезала из очередной серии «Спрута» все постельные сцены.
Я проснулась поздним утром и долго соображала, не открывая глаз, где же я, собственно, нахожусь. Потом села на диване и огляделась. В квартире никого не было, даже духом человеческим не пахло. На столе белела записка:
«Саша, будешь уходить, просто захлопни дверь. Н.»
Вот так: просто захлопни дверь. И все. Правда, в самом углу было еще нацарапано слово «Позвони», но не стоило обращать на него внимание, Никита написал его просто так, из вежливости.
«А чего же ты ожидала? – спросила я себя. Да ничего особенного», – тут же ответила самой себе. Все, как и должно быть. Ну и ладно, откровенно говоря, мне сейчас не до запоздалых сожалений. Тем более что я ни о чем не жалею.
Я вспомнила все, что я узнала вчера про Петра Ильича, про комбинат и про то, что меня использовали, как последнюю дуру, и окончательно расстроилась. Однако нужно было уходить из этой квартиры и просто захлопнуть дверь.
Так я и сделала. Дома никого не было – хоть тут‑то повезло. Я приняла душ, заглянула в холодильник, но один вид еды навел на меня еще большую тоску. Тогда я завернулась в плед и включила телевизор в гостиной.
Передачи по утреннему времени были неинтересные. Маленькие девочки танцевали на сцене, размахивая огромными искусственными цветами. Я тупо пялилась на экран. В голове было пусто, как в кошельке после отпуска. Делать было совершенно нечего, да я и не смогла бы ничего сделать. Ведь у меня нет никаких доказательств того, что Петр Ильич причастен ко всем убийствам. Да если я только начну рассказывать Ираидиному подполковнику такую историю, он просто вызовет санитаров из психушки!
А как на это отреагирует Главный? Я посчитала, что точно так же. К тому же совершенно не хотелось вмешивать в дело мамулю.
Кажется, я впала в легкую дрему от безысходности. Разбудил меня телефонный звонок. Я взяла трубку и только потом сообразила, что лучше бы этого не делать – не хочу разговаривать с мамулей.
– Сашка, это ты? – раздался в трубке голос запыхавшегося Никиты. – Ты почему не позвонила?
– А разве ты просил меня это сделать? – хрипло осведомилась я.
– Конечно, просил! Ты что, записки моей не читала?
– Читала…
