Губы Софи почти касались его собственных, но Гадес не торопился целовать ее. Ему нравилась их игра, нравилась такая Софи. И он видел, что ее глаза не карего цвета, как могло показаться, а темно-красного, цвета запекшейся крови.
– Называй меня Персефоной.
Он утробно зарычал, наконец-то не выдерживая, единым плавным движением уложил Персефону на траву, краем уха слыша, как звякают то ли блюдца, то ли еще что.
Гадес развел ее руки, впечатал запястья своими ладонями в землю.
Сеф смотрела на него, дышала, приоткрыв рот, но не думала сопротивляться, и глаза ее блестели, как и много веков подряд. Ее растрепавшиеся волосы пахли луговыми цветами. Ее губы на вкус были будто гречишный мед, пряные, чуть терпковатые, горьковатые в обрамлении сладости.
Гадес ощущал ее тело. И больше всего хотел сейчас сорвать дурацкое платье – сорвать, как дикий зверь, не разбираясь, как устроены все эти завязки. Овладеть ею прямо здесь, в Подземном мире, чтобы среди асфоделей слились не только их тела, но и сущности.
Но Гадес отстранился, сел рядом, тяжело дыша. Начал поправлять сбитые миски. Хрипло сказал:
– Ты всегда сводила меня с ума. С первого дня, когда я увидел тебя.
Он говорил не о том вечере у клуба, когда рядом с ним стояла Софи, а о том дне тысячи лет назад, когда впервые увидел Персефону.
– Но я никогда не брал тебя силой.
В глубине души Аид хотел, чтобы сейчас Персефона снова прильнула к нему, сказала, что сама хочет этого. Но она еще оставалась смертной Софи и смущенно опустила голову.
– Я… Может, если бы я помнила, все было бы иначе. Но я не помню. И… я никогда не была с мужчиной.
Она явно смущалась и хорошо, если не краснела. Аид удивленно приподнял бровь.
– Никогда?
– Ну, был один парень…
И в этот момент Аиду захотелось вырвать глотку безымянного мальчишки. Вырвать голыми руками, смотря, как тот захлебывается кровью.
– Мы попробовали, но было больно и неприятно. А с остальными никогда не хотелось заходить так далеко.
Аид отстраненно кивнул, хотя сам не знал, с чем соглашался. Но он определенно не хотел торопить Софи.
Особенно после того, как она попросила называть ее Персефоной.
В квартиру Сета они вернулись только вечером. Сеф пошла принять душ, а Гадес направился в гостиную – Анубис и Сет о чем-то отчаянно спорили и замолчали, как только он вошел.
– Даже не знаю, я вовремя или наоборот? – протянул Гадес, заслужив негодующие взгляды от обоих.
– Этот идиот не понимает, что сейчас опасно напиваться и привлекать внимание, – с раздражением сказал Сет.
Анубис плюхнулся в одно из кресел и махнул рукой:
– А сам при этом хватаешь кинжалы голыми руками, даже не подумав.
– Но с силой Осириса явно стало получше, – осторожно сказал Гадес.
Вскоре Нефтида принесла чай, а Амон выполз из комнаты, укутанный в плед и рассказывающий, как ему плохо и что пить он больше никогда не будет. Плед отнял Сет, который в последнее время постоянно мерз, а скоро пришла и Софи. Она устроилась рядом с Гадесом, и тот весь вечер ощущал тепло ее тела и тонкий аромат цветов.
Анубис улегся на диван и рассказывал о царстве мертвых Осириса, а потом оживившийся после чая Нефтиды Амон долго и с чувством передавал сплетни о богах. Пока Анубис не уснул на диване – Сет укрыл его все тем же пледом.
– Я хочу поговорить с Гекатой, – негромко сказала Сеф Гадесу.
Он только кивнул. Его вовсе не удивила необыкновенная настойчивость и решительность, сквозившие в ее голосе.
– Хорошо. Завтра.
