Каким-то чудом я умудряюсь не сойти с ума. Каким-то истинно невозможным усилием воли умудряюсь не сползти затылком на спинку кресла и не застонать от этого бесконечного кайфа. Отдаться с головой ощущениям, что дарит мне щедрая безумная холера. Но нет, нельзя, нельзя.
Разговор продолжается. Надо отвечать. Я и отвечаю. В основном коротко, почти односложно. Из-за кружащегося от происходящего мира, из-за требующих немедленно броситься в гормональный трип мыслей сложно разобрать адекватные слова.
Васнецов все смотрит, и смотрит, и смотрит на меня непонятным своим взглядом.
Холера под столом развлекается с моим членом без остановки. Дразнит. Лижет. Снова глубоко погружает в рот. Будто любимый леденец только сейчас развернула и дорвалась после двухмесячной диеты.
Наконец Васнецов поднимается, кивает, идет к двери.
– Труба зовет. Тем более, что сегодня новая англичанка должна прийти, я обещал с ней познакомиться.
– Иди-иди, – стараюсь говорить так, чтобы радость от ухода старого приятеля не перла изо всех щелей.
Наверное, не было в моей жизни более долгих двадцати секунд, чем то время, что Егор Васильевич шел до дери.
– Ах да, еще, – Егор останавливается, уже взявшись за ручку, прямо на меня смотрит, – мои двери открыты для любых нерешенных проблем. – Взгляд вниз, на стол. – От кого угодно.
Случайный взгляд? Нет, вряд ли, я не думаю.
Хотя что там… Я вообще не могу думать сейчас. Только нырнуть руками под стол, нашарить лохматую башку Ивановой. И натянуть её рот на свой член до самого предела. Ощутить сильный горловой рефлекс, мстительно улыбнуться и не отпустить рук. Потому что маленькая стерва сама напросилась!
Она задыхается, от того что член мой таранит её глотку. Давится. Слезы текут по лицу градом. Но в глазах – такая непримиримая жажда крови. Кажется – она удовлетворена, но в тоже время не насытилась этой своей подлостью.
И даже то, что рот её сейчас я бесцеремонно использую для своего удовольствия – её не смущает. Даже напротив, жажда моя, грубый напор будто что-то распаляют в ней. Иначе откуда вот эти разрастающиеся искры на дне зрачков?
– Нравится тебе? – шепчу, не отрывая взгляда от этих искр, раз за разом вбиваясь в вожделенный до безумия рот. – Нравится, что я из-за тебя с катушек съезжаю? Нравится, что так тебя хочу?
Почти умоляю, чтобы ответом было нет. Чтобы она замычала, укусила, головой, что ли, дернула.
Мне нужна боль, хоть какая-то, чтобы очнуться. Чтобы в голове было хоть что-то. Потому что сейчас – нет ничего.
И вздумай кто-то сейчас войти в кабинет – он увидит, как первый кандидат в деканы отчаянно и самозабвенно долбит в рот лучшую студентку следующего выпуска…
Ну укуси, девочка, ну же…
Умоляю!
Она двигает языком. Неумело, неловко, но как свойственно всякому новичку – попадает в цель, проходясь по особо чувствительному месту у основания члена.
Твою мать…
От вскипевшей внутри меня жары дышать просто нельзя.
Нет. Не в рот. Сейчас я так не хочу. Значит…
Выдернуть член изо рта – ощутить, как резко стискивается мир.
Сгрести девчонку за тонкий её жакет, вздернуть на ноги, и тут же с них уронить. Прямо на стол. На планы и бумаги, на все уже плевать сейчас! Юбку снова задрать, наотмашь рвануть колготки. Тонкая лайкра рвется под пальцами, ну и плевать на неё.
Когда первый раз вгоняю в нее член – слепну. Просто теряю способность видеть и слышать, мне остается только одно ощущение – нега. Жаркая и бескрайняя, чистая и незамутненная радость от одного только обладания этой маленькой гадюкой.
Она…
Так роскошна, глаз не отвести. Встрепанная, с недосохшими потеками слез от горлового минета, истерзанная и нанизанная на мою плоть моя прекрасная бабочка. Комкает пальцами какие-то бумаги. И мне уже плевать. Даже если это квартальный отчет какой-нибудь. Даже если он существует в единственном экземпляре. Напишу заново.
– Господи, как я тебя хочу, – сознаюсь со стоном и без спешки толкаюсь, – так вообще нельзя никого хотеть. А я тебя хочу. Слышишь?
– Слы-ы-ышу, – холера откликается шепотом и со вкусом тянет звуки, растягивая их до конца моего путешествия.
– Тогда принимай подачу!
Лучше ничего нет – брать её вот так, на бывшем моем столе, отчаянно, под звонкий треск расползающегося на куски мира.
Я хотел бы, чтобы она орала. Как было у меня дома – в полный звук сильных своих легких, так что мне и оргазм-то становился не нужен, лишь бы она не затыкалась. Но мы не у меня дома. Поэтому…
– Дыши! – не прошу, требую. То, что мне по праву положено за то лишь, какие гримассы кайфа с каждым моим толчком проступают на её лице.
– Дыши! – и сам пытаюсь делать это. Хотя бы это. Все остальное, увы, недоступно. На мой рык сбежаться могут все местные самцы. Даже те, которые лет двадцать назад уснули.
