Нет. Я не стану пешкой в чьей‑то игре. Я и Баруфу этого не простил, а уж там была игра – не этой чета. И я спросил:
– К чему ты ведёшь, Сибл? Хочешь выкупить Асага моей головой? Ваше право – я давно перед ним в долгу. Только что тебе это даст? Мир в Братстве? Возможность умереть заодно?
Он только хмыкнул. Не соглашался и не возражал – слушал.
– Хочешь, чтобы конь не ел траву, а урл – коня? Чтобы Братство спасти, а святош не обидеть? Не выйдет. Я Огила знаю. Если он что‑то начал, он это дело кончит. Мы ему сейчас, как нож у лопатки. Он страну в кулак собирает, из кожи вон лезет, чтобы мясо жилами проросло, чтобы нам – малюсенькому Квайру – выстоять один на один против Кевата. А вы тут, под боком сидя, все галдите, что, мол, сами к власти его провели, на готовенькое посадили. Все ему весну поминаете… допоминались! Он бы её и сам не забыл – припомнил бы – да не так скоро и не так круто. А уж раз сами хотите – извольте! Все на памяти. И как столицу взбунтовать, и чем бунты кончаются. Оч‑чень ему болячка у сердца нужна, когда Квайр в опасности!
– Так что ж: нам уж и рта не открыть, молчать было да терпеть?
– Да? Сколько раз я Асагу говорил: затаитесь. Дайте ему против Кевата выстоять, а там уже по‑другому пойдёт, там все с него потребуют. И крестьяне – то, чего он не может дать, и калары – то, чего не захочет. Вот тогда‑то и наш черёд придёт, тогда ему против нас не на кого будет опереться, возьмём своё.
– Надолго ли?
– Надолго или нет, об этом уже поздно судить. Теперь он нас, как козявку, раздавит, и никто за нас не заступится. Самим себя надо спасать.
– И уж ты спас бы?
– Не знаю, – ответил я честно. – Огил… понимаешь, он сильней меня. Не скажу умней… тут другое: сильней и опыта у него больше. То, что он делает… разгадать‑то я смогу, а вот сумею ли его переиграть? Не знаю, Сибл.
Он посмотрел на меня; так же зорки и пронзительны были его глаза, но что‑то смягчилось в их кристальной глубине.
– А всё‑таки, Тилар, что тебя заставило против друга пойти? Неужели мы тебе дороже, чем он?
– Нет. Если честно, то меня от вас с души воротит. Не живёте, а корчите из себя бог весть что. Нет, чтобы дело делать – только друг перед другом пыжитесь! Правда на вашей стороне, вот в чём дело. Ты пойми, Огил ведь честный человек. Очень честный. Он все делает только для Квайра… для людей. А выходит… ну, сам увидишь, если доживём. Не хочу, чтобы его имя злом поминали, чтобы он успел загубить то, на что жизнь положил.
– Хитро это у тебя! Значит, его дело от него спасти? Нашими руками?
– «Наше, ваше»! И когда вы поумнеете? Есть только одно дело. Сделать, чтобы люди были людьми, жили, как люди, и знали о себе, что они люди, а не скот безъязычный! А тебе что, не хочется человеком пожить? Чтобы дети твои были сыты, а на тебя самого никто сверху вниз глянуть не смел?
– Красиво говоришь! Хотел бы, само‑собой. Ладно, Тилар, не стану я тебе больше томить, разговоры разговаривать. И обнадёживать не стану: жизнь твоя нынче что паутина, и ни моя, ни Асагова подмога тебе не сгодятся. Быть тебе опять перед судом, а уж во что тот суд повернёт… Выстоял раз, сумей и вдругорядь выстоять. Сумеешь людей повернуть, чтоб хоть малая да трещина… а уж мы‑то по той трещине все Братство разломаем. Вишь тут дело‑то какое: Асаг сам думал на серёдку стать, а оно ему невместно… и не по нутру. Ему бы командовать… а тут не приказ, тут слово надо, чтоб до печёнок дошло да мысли повернуло. Ты не серчай: испробовал я тебя: выйдет ли?
– Ну и как?
Он задумчиво покачал головой.
– А знаешь, похоже, что и выйдет!
На самом деле это был не суд, а просто заседание Совета, и я пришёл туда по праву. Оказывается, есть и у меня права. Хотя обычно надлежит беспрекословно подчиняться Старшим, но на совете я имею право потребовать отчёта у любого из них, и тот обязан перед нами отчитаться. Неглупо.
Я пришёл в знакомый, почти родной подвал; пришёл один, без провожатых, и часовой безмолвно пропустил меня. Все были в сборе – как я и хотел. Не сорок, а гораздо меньше; хоть я немного знал в лицо, зато они меня все знали по суду, и смутный неприязненный шумок поднялся мне навстречу. Я пробирался, как на эшафот, и взгляды их – опасливые, мрачные, враждебные – подпирали меня со всех сторон. Один лишь просто глянул и кивнул – Эгон – и я уселся рядом с ним. Опять всплеснулся злой шумок – и стих. Явились Старшие. Их было пятеро, я знал троих. Асаг шёл первым – невысокий, сухонький, с застывшим насторожённым лицом. За ним громоздкий, равнодушный Сибл и величавый Салар. Те двое незнакомых шли позади, и это хорошо – они подчинены и Сиблу, и Асагу. Высокий, очень тощий человек, угрюмый и усталый, и горбун с руками до колен и удивительными чёрными глазами.
Я взглядом показал на них Эгону, и он шепнул, почти не разжимая губ.
– Казначей Тнаг и брат Зелор. Всевидящий.
