– Выпьем за невозможное! – кричит мне Ланс, в глазах его радость, а в улыбке печаль, я пью с ним, а потом с кем‑то ещё, а потом Эргис уводит меня, потому что меня уже пора увести.
А через день мы уже в пути. Я еду в Кас, и мои лагарцы едут со мной; я немногим сумею их наградить, но пусть Малый Квайр подарит им то, в чём постыдно отказывает большой.
Я слаб и болен, но это пройдёт, куда хуже то, что лежит на душе. Почти две сотни ушли со мной, но сколько их вернётся в Кас? Никто из них не умер зря, но вдовы, сироты и старики – как я смогу посмотреть им в глаза?
Бассот меня приветствует: вот уж чего не ожидал! Мы всюду дорогие гости: нас встречают, ведут в деревню, кормят, поят, старухи лечат наши раны; Эргис уже охрип, рассказывая в двести первый раз о наших подвигах. А я сижу среди старейшин, случаю, киваю, вставляю слово или два; мой выговор их не смешит, не то, что молодых, но языком придётся заняться всерьёз.
А я, оказывается, кое в чём ошибался. Я думал, что леса живут своим. Не знают нас и не желают знать, что делается вне родного леса. Выходит, нет. Все знают, и угрозу с юга чуют, как и мы. Нам это пригодится.
И мы уже въезжаем в Кас.
Невзрачный городок на берегу лесной реки. Чудесный город, где есть дома и улицы, и храмы, и всё, что надо человеку, чтобы чувствовать, что он пришёл домой.
И Малый Квайр встречает нас. Улыбки, и цветы, и слезы. Вопли радости. Кидаются ко мне, хватают стремя, обнимают ноги. Великий с нами! Господи, за что? Я их осиротил, я отнял их мужей…
– Ты их надежда, – говорит Эргис. Он едет рядом, стремя в стремя, оберегая мою рану от толчков.
– Держись, Тилар! На то она война, а раз ты жив – призришь, не оставишь.
И я держусь. Я улыбаюсь им, целую женщин, раздав цветы моим соратникам – и, наконец, мой дом, а на крыльце Суил и мать.
И я сначала обнимаю мать. Её морщины, сухонькие плечи и трепетное облако любви. Она затихла на моей груди, и ласковая грусть освобожденья: я сделал всё, что мог, и я остался жив. Ей не придётся плакать обо мне. Пока.
Я дома, и я счастлив. Приятно поболеть в комфорте. Пять дней – вот всё, что я могу себе позволить, и каждая минута этих дней моя. Суил и мать, а кроме них ко мне допущен только Тёрн Ирон – моё недавнее приобретение.
Учёный лекарь, изгнанный за вольнодумство уже из всех столиц. Он верит в волью божью и в натуру человека – но в божью волю больше на словах, и поэтому предпочитает травы святым камням и прочей ерунде. Единственный безвредный лекарь в этом мире.
Я дома, и я счастлив, но Приграничье все ещё сидит во мне, мешая быть счастливым. И в каждом сне все тот же мокрый лес и яма с проступившею водою.
Пять дней любви, покоя, страшных снов. А на шестой я поднялся с постели, оделся сам и поднялся наверх. И объявил Совет.
Эргис, Асаг и Сибл. Моя опора. Наставник Ларг не зван на наш совет. Он не силён в хозяйственных делах, предпочитает душу, а не тело. Мы с ним беседуем наедине.
Наставник Ларг – нелёгкая победа. Он не похож на властного Салара, но тоже кремень. Светлая душа и мрачный ум догматика. Он предан мне, но – господи! – чего мне стоит прорваться через щит готовых представлений со всяким новым делом. А если уж прорвусь и докажу, он сам уверен и убедит их всё, что это верно и благочестиво.
Эргис, Асаг и Сибл. Мы вчетвером в роскошных креслах возле очага. Тепло, но я велел зажечь огонь – торжественности ради.
Асаг не изменился. Мы все переменились – даже Сибл, а он все тот же: сухонький, спокойный, страстный.
Я говорю:
– Мне было трудно без тебя, Асаг.
– Да уж, хозяйство ты развёл – почесаться некогда!
А насторожённость ушла из глаз.
– Ну, раз ты здесь, все будет хорошо. Я рад, что ты со мной!
Все правда, но за правдой, как всегда, навязчивая логика расчёта. Асаг – мой друг, я очень рад ему, но он ревнив и к власти, и ко мне, и должен знать, что он все так же первый.
– Сибл, ну я тебе и завидовал, когда ты провернул это дело у Биссала! Я бы и сам лучше не сработал!
А вот, что я говорю Эргису, безразлично и мне, и ему. Мы просто играем в эту игру, и нам скучно в неё играть. Жаль, что надо в неё играть.
– Ну что, Асаг, – говорю я, – как тут у нас дела?
Ничего тут у нас дела. Сухонькая рука Асага крепко зажала их. Работают мастерские и торгуют купцы, партия оружия пришла из Лагара, построена конюшня на двести коней, которых мы закупаем в Тардане. Есть договор со здешним локихом, чтобы нам рубить камень у порога Инхе, даст бог, с той весны начнёт готовить камень для храма.
Слушаю и отдыхаю душой. И думаю: так не бывает. Не может быть, чтобы все хорошо…
– Есть и худое, – говорит Асаг. – Здешние попы вовсе взбеленились. Поливают почём зря. Мы, мол и бунтовщики, мы и еретики, мы и колдуны, и кто только мы ни есть. А с этой баней – будь она проклята! – и вовсе беда. И позор, и разврат, и…
– Асаг, – говорю я ему, – сам видишь, как мы тесно живём. Только мора нам не хватает!
– Мор от бога.
– Это жизнь от бога, а мор от грязи.
