— Не плачь, — говорю я ему. — Крир не отдаст Биссала. Свяжись с Зелором, — командую я, — пусть выдадут Тиргу подземные ходы в Торан и Кавл. Кстати, их казну охраняет корпус Оссара. Не забудьте об этом, когда начнется штурм.
— Зря я тут, — говорит Эргис. Передатчик выключен, и только светильник подслеповато мигает нам со стола. Червячок света в тяжелом мраке.
— Эргис, — говорю я ему, потому что уже пора, — что могут десять человек там, где дерутся армия? Научись ты себя ценить, черт возьми! То, что ты сделал, не мог сделать никто, кроме тебя. И после этого влезть в драку, убить троих — и самому умереть? Когда все еще только начинается?
— Ты это о чем? — спрашивает он. — Что начинается?
— Главное. Крир стоит десятка спесивых Абилоров, и он разгромит кеватцев. Вот тут и кончится последняя отсрочка — для Огила и для нас.
— Ты о чем? — снова спрашивает Эргис. Не потому, что не понял. Он давно уже понял — еще когда выбрал меня. Но так не хочется думать, что
— Это начнется сейчас, — говорю я ему. — Никто не решался сделать первого хода, пока не развяжется эта война. Квайр или Кеват. Теперь уже ясно, что Квайр, — говорю я ему. — И теперь они станут делить страну и рвать ее на куски.
Молчит. Я знаю его молчание, как он знает мое. Не может, и не хочет признать, что я прав.
— Слишком легко мы взяли эту страну, — говорю я ему (или себе?), — и слишком чужие мы для нее. Даже я — мятежник и бунтовщик — ближе, чем добрый и справедливый аких. Я чего — то хочу для себя — значит, хоть в чем — то да свой. Он — нет. Он был вам чужой даже в лесах, а теперь он совсем один. И то, на чем стоит его власть — всего лишь страх перед этой войной. А что потом, а, Эргис?
Молчит.
— Как было просто, пока мы еще ничего не могли! Работали и сражались, но рисковали только собой, и обещанья наши немного стоили — надо было сперва победить. А кто, кроме Огила, верил в победу? И как нас тогда любили за то, что мы были гонимы, и власть не любила нас! Но кто принимал нас всерьез? Люди нас слушали, им нравились наши слова, но если бы вспыхнул бунт, он опять бы прошел мимо нас — как четырнадцать лет назад.
— Огил был против бунта, — хмуро сказал Эргис.
— За это нас и терпели в стране. Наш добрый враг — покровитель, мать — государыня, как могла защищала нас, потому что цель — то у нас была одна: не отдать кеватцам страну. И мы были очень удобны ей: говоруны, умеренные бунтовщики, способные удержать от бунта народ.
— Не тронь ты лучше то время, — сказал Эргис.
— Я неправ?
— Прав. Только ты это теперь прав, а не тогда.
— Это ты изменился, Эргис. Я и тогда знал цену нашей войне. Но я — не Огил, Эргис. Я не умею делить с человеком жизнь и прятать от него свои мысли. Ты знаешь то же, что и я, и ты уже не боишься думать. Так что мы такое, Эргис?
— Не знаю, — хмуро ответил он. — Ни зверь, ни птица, ни мужик, ни девица. То ли летний снег, то ли зимний гром.
— Вот именно. Ремесленники войны и поденщики смуты. Молодость уже позади, ошибаться некогда. Надо делать свою работу и делать ее хорошо.
— Чтоб все тошно было?
— Чтоб когда — нибудь стало лучше. Ты не думай: я не ради упрека вспомнил те времена. Просто хотел напомнить: у власти Огила нет корней. Мы никогда не были силой в лесах — просто поймали свой единственный случай. И всего, чего мы добились потом, мы добились не силой. Только умением Огила выбрать людей и дать им возможность сделать все, на что каждый способен. Этим мы победили кеватцев тогда и побеждаем теперь. Но…
— На войне — что на коне, а в миру — что в бору? Выходит, нам теперь обратно Огила подпирать?
— Пока он жив.
— Тилар! — с угрозой сказал Эргис. — Ты со мной такие шутки не шути! Если что знаешь…
— Столько же, сколько и ты. Квайр выиграет войну — и Огил сразу им станет лишним. Для знати он — самозванец, для богачей — двурушник, потому что играет с чернью, не дает ее придавить. Для бедняков — предатель, потому что он уничтожил Братство, которое своей кровью завоевало ему власть. Для крестьян — обманщик, не давший им ничего. Для Церкви, — еретик, товарищ одиннадцати незаконных мучеников Квайра, опаснейший враг, который стоит за разделенье Церквей. Добавь еще Тибайена и его жажду мести.
— И ты… попустишь?
— Я что я могу? Что я могу?! — закричал я в тоске и чуть не свалился, потому что боль из раны ударила в сердце. — Никого он возле себя не оставил! Эргис, хоть ты мне поверь: я же не хотел уходить! Не хотел я, понимаешь?
— Да ты что, Тилар? Ну! Я ж верю!
— Он сам меня заставил, Эргис! Нарочно или ошибся… не знаю. Зачем он так торопился с Братством? Почему он мне ничего не сказал? Ведь он же знал, что я принят в Братство, что моя семья… ну, ладно, мать я скрывал… а Суил? Ты бы позволил, чтобы твою семью перебили… все равно ради чего?
— Нет, — ответил Эргис. Помолчал и добавил: — Может, думал, что охранит?
— Нет. Не охранил бы. Просто он даже мне не верил. Хотел покрепче меня привязать…
