– И тогда я буду не в состоянии предотвратить разглашение вашей тайны, – заявил под конец Ченселор. – Вы – тем более. Перехватить письмо невозможно. Если завтра к полудню меня не будет в Нью-Йорке, мой издатель, человек весьма решительный, вскроет письмо и прочтет о событиях под Часоном…
– Он согласится вернуть это письмо в обмен на вашу жизнь, – заявил Рамирес, но в его голосе не было уверенности.
– Вряд ли. Сначала он обдумает, что важнее, и, полагаю, пойдет на риск.
– Однако есть более важные, не зависящие от нас вещи.
– Наверняка вы убедили себя в этом.
– Но это действительно так. В ходе управления войсками произошла трагическая случайность. Такое бывает раз в тысячу лет. Зачем же придавать этому какой-то особый смысл, как это делаете вы? Для чего приклеивать ярлык?
– Я понимаю вас, – начал Ченселор, глядя на «кольт». Поколебавшись, генерал положил его на стол, но далеко не отошел, чтобы в любой момент можно было схватить оружие. Это не ускользнуло от внимания Питера. – Я понимаю вас, – повторил он. – Такова официальная версия: трагическая случайность, роковые обстоятельства. Однако разгромленные под Часоном подразделения почему-то сплошь состояли из негров. Более шестисот человек погибли, бог знает сколько пропали без вести. И все негры.
– Такие там были части.
– Не существовало подобных частей! – возразил Ченселор. – В армии в это время уже не было сегрегации.
– Кто это вам сказал? – спросил Рамирес с оттенком высокомерия.
– Еще в 1948 году Трумэн отдал приказ об отмене сегрегации во всех родах войск.
– Да, об отмене сегрегации в соответствующие сроки, – подчеркнуто монотонно уточнил генерал. – В армии десегрегация действительно осуществлялась, но не быстрее, чем где-либо.
– Вы хотите сказать, что стали жертвой собственной медлительности: саботировали приказ президента, поэтому целые подразделения, укомплектованные исключительно неграми, были полностью уничтожены. Так?
– Да, так, – ответил генерал, делая шаг вперед. – Мы действительно сопротивлялись приказу. Это же казалось невозможным. Но если сейчас об этом станет известно, то, боже мой, какой шум поднимут наши радикалы! А что скажут за рубежом?
По глазам Рамиреса было видно: ухватившись, как за спасательный круг, за официальную версию, он считал, что ему удалось овладеть положением.
«Напрасные надежды», – подумал Ченселор, а вслух сказал:
– Оставим потери пока в стороне. Скажите лучше: какую роль во всей этой истории сыграл Макэндрю?
– Вы уже знаете. Когда вы звонили, я сообщил вам кое-что такое, чего не следовало говорить.
Было ясно, что генерал запутался в собственной лжи. На его совести было сразу два преступления, одно ужаснее другого. Вот почему он не стал отрицать своей причастности к передаче противнику дезинформации, чтобы скрыть другое, более страшное, преступление. Но какое? Чего он так боится?
– Вы имеете в виду случившееся с женой Макэндрю?
Генерал кивнул с покорным видом, как бы признавая свою вину:
– Мы поступили, как считали нужным, надеялись таким образом спасти жизнь многих американцев.
– Вы что же, передавали через нее противнику ложную информацию?
– Да, она подходила для этой роли. Китайцы действовали в Японии очень активно. Некоторые японские фанатики им помогали. Для многих из них расовая принадлежность оказалась важнее всего остального. В их глазах корейская война была борьбой азиатов против белых.
– Никогда не слышал об этом.
– Эту проблему наша печать почти не затрагивала, ее значение всегда преуменьшалось. Тем не менее она была как заноза для Макартура.
– Какую информацию вы передавали через жену Макэндрю?
– Обычную: о передвижении войск, о путях подвоза снабжения, о концентрации военной техники, о тактических планах. В основном, конечно, сведения о передвижении войск и тактических планах.
– Именно через нее противник узнал о предполагаемых операциях наших войск в районе Часона?
Рамирес замолчал, опустив глаза. В его поведении было что-то неестественное, наигранное.
– Да, через нее, – выдавил он.
– Но ведь информация оказалась достоверной и наши войска попали в настоящую мясорубку?
