— Тем более, — сказал Хрунов. — Вы видите, княжна, нам надобно спешить, а посему долго прощаться не будем. Честно говоря, все эти годы я тешил себя мечтою собственноручно разрезать ваше прекрасное тело на куски... Но теперь, когда вы в таком виде... Простите, ваше сиятельство, но мне противно вас касаться. Я теперь много богаче вас, а богатство, как оказалось, сильно меняет взгляды и привычки. Когда ты богат, можно позволить себе некоторые капризы. Вы хотите что-то сказать? Ах, вам мешает кляп? Какая досада! Но я не стану его вынимать даже ради удовольствия послушать, как вы рыдаете и сыплете проклятиями в мой адрес. Приятно, знаете ли, отказываться от большого удовольствия ради еще большего. Да и вам полезно хоть раз в жизни почувствовать себя не вершительницей судеб, а безвольной и бессловесной игрушкой. А посему молчите, княжна! Подумайте, такая ли вы праведница, какой себя мнили, посылая меня на каторгу — туда, где даже выходец из ада взвыл бы, умоляя отпустить его обратно в пекло!
Он замолчал, поднял стекло фонаря и раскурил от свечи потухшую сигарку.
— Бери ее, Ерема, — невнятно сказал он, старательно работая щеками и окутываясь облаком табачного дыма, — она твоя. Только недолго, а то знаю я тебя, упыря. Торопиться надобно, борода! Да позови наших с улицы, пускай ящики выносят. А вы, святой отец, ступайте с Еремой, он отведет вас к вашим книгам. Ерема, книги там же, где... Ну, словом, ты знаешь где.
Ерема кивнул и неожиданно грубо схватил княжну за волосы.
— Пошли, твое сиятельство, — просипел он, ухмыляясь. — Сейчас я кончать тебя буду. И ты, немчура, со мной ступай. Станешь мне книжки вслух читать, покуда я ее разделывать буду.
— Майн готт! — едва слышно воскликнул герр Пауль.
За первым поворотом Ерема неожиданно остановился и, бесцеремонно развернув княжну лицом к себе, грубо вырвал у нее изо рта заменявшую кляп вонючую тряпку. Княжна мучительно закашлялась, со всхлипами втягивая в себя затхлый воздух склепа, сейчас казавшийся ей небывало чистым и сладким. От напряжения, вызванного кашлем, из носа у нее снова пошла кровь. Княжна выплюнула скопившийся во рту черный сгусток и прохрипела:
— Мерзавец! Как жаль, что я не взяла немного левее!
— Это кому как, — философски заметил Ерема, снова трогаясь с места и волоча княжну за волосы, как неодушевленный предмет. — Тебе, может, и жаль, а мне так ничего, не жалуюсь. Ухо вот ты мне отстрелила, ну вот мы и сочтемся. Прямо сейчас сочтемся, погоди маленько...
Княжне вдруг вспомнился сон, привидевшийся минувшей ночью, — тот самый, где одноухий бородач намеревался что-то ей отрезать — не то палец, не то нос. Вот, что это было, поняла она, — ухо! Конечно же, ухо, а не палец какой-нибудь и не нос.
— Герр Пауль, — заговорила она по-немецки, решив использовать последний шанс, — неужто вы позволите этому зверю спокойно изрезать меня на куски? Ведь вы мужчина, и у вас пистолет!
— Сожалею, фройляйн, — также по-немецки ответил Хесс, — при иных обстоятельствах я с удовольствием отдал бы за вас всю кровь до последней капли, но в данный момент жизнь моя принадлежит не мне, а святой католической церкви, и рисковать ею я просто не имею права.
— Так вы священник? — удивленно проговорила княжна, стараясь не морщиться от нестерпимой боли в корнях волос, за которые волок ее Ерема.
— Монах, — поправил Хесс, — смиренный член ордена иезуитов, посланный в этот варварский край с высокой миссией, каковая сейчас близится к завершению.
— Тем более, — с надеждой произнесла княжна. — Что вам стоит прострелить голову этому чудовищу, раз вы все равно уезжаете?
— Это смертельный риск, — возразил Хесс, — и притом неоправданный. Я даже не говорю о сообщниках этого косматого варвара, но вы!.. Вы, фройляйн, оставшись в живых, будете представлять для меня и моего дела смертельную угрозу. Прошу вас, не надо взывать к моей человечности и милосердию, не надо слез и мольбы. Этим вы только расстроите и меня и себя. А помогать вам я все равно не стану, ибо жизнь моя ничтожна, но дело, которому я служу... Словом, я не могу рисковать, находясь в полушаге от успеха.
Последние слова иезуита были произнесены отстраненным, сухим тоном, и тон этот убедил княжну в безнадежности ее положения. В глазах немца поблескивал горячечный огонек фанатизма; княжна знала этот блеск и поняла, что на Хесса рассчитывать нечего.
— Шпион, — сказала она с презрением, — жалкий иезуитский шпион!
— Мне больше нравится слово «эмиссар», — спокойно возразил герр Пауль.
— Чего бормочете, как два дурачка на паперти? — вмешался в их беседу Ерема. — По-русски говорите, не то кончу обоих на месте! Ты бы, сиятельство, лучше всплакнула, что ли, а то никакого от тебя удовольствия!
С этими словами он сильно рванул княжну за волосы. Мария Андреевна скрипнула зубами, но не проронила ни звука.
— Гордая, — с насмешкой сказал Ерема. — Белая кость, голубая кровь... Погоди, дойдем до места, погляжу я тогда, как ты запоешь! А то, может, поплачешь все-таки? Глядишь, сжалюсь да и отпущу, а?
— Быдло, — прошипела княжна сквозь зубы.
