Он успел вовремя почувствовать и сбросить со своего бедра проворную руку с длинными пальцами, которая непринужденно и ловко подбиралась к его карману. Рука убралась, но на ее месте тут же возникла другая и принялась оценивающе мять грязными пальцами ткань рукава. Хесс стряхнул и ее, а в следующее мгновение разглядел саженях в пяти от себя человека, который с любопытством дикаря рассматривал некий блестящий предмет, издали очень напоминавший его, герра Пауля, любимые серебряные часы с репетиром. Иезуит схватился за жилетный карман — так и есть! Часы как корова языком слизала. Герр Пауль понял, что для переговоров с этими людьми не хватит всей водки мира, и слегка затосковал. Ему вспомнилось предостережение мускулистого Вергилия — предостережение, которому он не внял и которое, как оказалось, рисовало здешнюю действительность в гораздо более радужных тонах, чем на самом деле.
— Говорить, — с мольбой в голосе произнес он, — надо говорить! Есть работа, я буду хорошо платить!
— Сперва плати, а говорить после будешь, — гнусаво предложил чей-то голос.
— Ежели успеешь, — добавил другой.
— А за работу не боись, — подхватил третий, — мы ее не тронем!
— У меня с собой мало денег, — не совсем соображая, что несет, взмолился насмерть перепуганный немец, — но я знаю, где их много, очень много!
— Так чего ты тогда жмешься, красавчик? — пропитым голосом спросила полуголая беззубая девка с подбитым глазом и бесстыдно болтавшейся поверх драного платья бледной ссохшейся грудью. — Отдай свои денежки мне, а сам после возьмешь там, где много. А я тебя, голубочка плешивого, так приласкаю, что век не забудешь!
Это заявление было встречено громовым хохотом и градом сальных шуток. Герр Пауль понял, что дело обернулось наихудшей из всех возможных сторон: он где-то допустил ошибку, и ошибка эта могла стоить ему не только кошелька, но и жизни. Молодой иезуит много грешил — как именем святого папского престола, так и в силу живости своего характера, — но полагал, что выполнение данного ему церковью поручения с лихвой искупит все его прегрешения. Умирать в двух шагах от заветной цели, в каком-то грязном притоне, да еще и без покаяния, было дьявольски обидно: оказалось, что герр Пауль совершенно не готов встретиться со Всевышним в светлых заоблачных чертогах, что у него осталась масса незавершенных дел на этом свете — словом, оказалось, что умирать ему не хочется.
Смертельно побледнев, немец оттолкнул льнувшую к нему шлюху и вскочил. Рука его нырнула в карман и сомкнулась на рукояти пистолета, который, слава богу, еще никто не ухитрился стащить. Герр Пауль попятился, опрокинул скамейку и забился в угол, шаря глазами по зверским бородатым рожам, которые обступили его со всех сторон, гнусно ухмыляясь и протягивая волосатые лапы. Рож этих было не более дюжины, но перепуганному иезуиту чудилось, что их здесь тысячи. Их смрадное дыхание заставляло содержимое желудка подкатывать к горлу, их мутные глаза сверкали сквозь завесу спутанных волос, как болотные огни в лесной чаще. Дело неумолимо катилось к развязке. Кто-то предложил посмотреть, что у барина в карманах; еще кто-то добавил, что не худо бы поинтересоваться, что у него внутри. Хесс понял, что пропал со всеми потрохами, и потащил из кармана пистолет.
В эту минуту обстановка вдруг неуловимо переменилась. В задних рядах обступившей немца толпы возникло какое-то движение, кто-то заорал возмущенно, кто-то придушенно пискнул, послышался грохот опрокидываемой мебели, треск, звон бьющегося стекла, взрыв матерной брани, и в плотном частоколе маячивших перед иезуитом дьявольских рож стали возникать просветы. Все это случилось едва ли не в одно мгновение; в следующий миг страшные лица исчезли вовсе, и вместо них Хесс увидел косматые затылки и покрытые грязным рваньем спины.
Полуобморочная пелена перед его глазами немного рассеялась, и он увидел своего спасителя. Это был здоровенный, обросший косматой бородищей мужик в ветхой рубахе, перепоясанной широчайшим кожаным кушаком, напоминавшим те, которые любят носить цыгане. Шапку ему заменяла повязанная поперек лба пестрая тряпица, левую щеку пересекал безобразный извилистый шрам, очень похожий на сабельный, начинавшийся где-то под упомянутой тряпицей и бесследно терявшийся в бороде. Правого уха у спасителя не было; вместо уха торчал бесформенный комок плоти, покрытый коркой запекшейся крови и отчасти спрятанный под грязными, век не чесанными волосами.
Начало потасовки перепуганный до полусмерти иезуит проморгал, зато ее окончание он разглядел во всех подробностях. Смотреть, впрочем, было не на что: сражение одноухого бородача с его противниками напоминало битву матерого волка с полудюжиной котят. Драка началась и сразу же кончилась. Враг позорно бежал, оставив на грязном полу несколько пятен крови, пригоршню зубов, два грубых самодельных ножа и одно бездыханное тело с рассеченным лбом, каковое тело, немного полежав, начало подавать признаки жизни и вскоре куда-то уползло.
