Я замер в прихожей, медленно расшнуровывая ботинки. В воздухе висело что-то нездоровое — не просто запахи готовки, а тяжёлый фальшивый уют, как в декорациях плохого спектакля.
Катя вышла ко мне, вытирая руки о новый фартук с надписью «Королева нашей кухни». Волосы были убраны в якобы небрежный пучок, щеки румяные, но глаза... Глаза были очень неспокойными и бегали, не находя точки, на которой можно остановиться.
— Я пирог испекла, — потянулась ко мне, будто для объятий, но в последний момент передумала и поправила несуществующую складку на моей рубашке. — Твой любимый, с вишней.
Никак, обычно игнорировавший Катю, сидел теперь у её ног, настороженно подняв морду. Его чёрный нос дрожал, улавливая то, что было скрыто от меня.
— Где ты была сегодня утром? — спросил я прямо, наблюдая, как её пальцы сжали край фартука. — В семь тридцать тебя уже не было.
Катя засмеялась — высоко и как мне показалось, очень фальшиво.
— В химчистке! — выпалила она слишком быстро. — Отвозила твоё пальто, помнишь, ты недавно пролил кофе...
— В воскресенье?
— Ну да, — она резко отвернулась к плите, где шипело что-то на сковороде.
— У них там... предпраздничный график.
Из гостиной доносились новости — репортаж о пожаре на заброшенном заводе. «...очевидцы утверждают, что пламя было неестественно яркого цвета...». Катя вдруг бросилась к пульту и переключила на кулинарное шоу.
— Надоели эти катастрофы, — пробормотала она, но я успел заметить, как дрогнули её ресницы.
Я сел за стол, принимая тарелку с дымящимся пирогом. Вишнёвый сок сочился из надреза, как кровь из свежей царапины.
— Ты что-то празднуешь? — спросил я, прокалывая кусок вилкой.
Катя замерла с салфеткой в руке.
— Просто... — она сделала слишком глубокий вдох, — просто подумала, что мы давно не... Ну, в общем...
Её телефон завибрировал, заскользив по поверхности стола. Катя схватила его так резко, что опрокинула стакан с водой.
— Извини, я... — она уже вскочила, но застыла под моим взглядом. — Это... Светка, подруга. Перезвоню.
Я медленно жевал. Пирог был идеальным — хрустящая корочка, идеальный баланс кислого и сладкого. Слишком идеальным, как и весь этот спектакль.
Отломил ещё кусок — тесто рассыпалось, обнажая липкую вишнёвую начинку. Что-то чёрное мелькнуло среди бордовой массы.
— Ты... уголь добавляла? — я ковырнул вилкой.
Катя резко повернулась, её пальцы сжали край фартука:
— Это... косточки, наверное.
И, да, это был не уголь, но и не вишнёвые косточки. На белой тарелке чётко проступили крошечные чёрные частицы — слишком лёгкие для косточек.
Я потёр их пальцами: похоже на пепел.
— Интересный рецепт, — пробормотал я, наблюдая, как Катя нервно облизывает губы.
Никак вдруг чихнул и отпрянул от стола, будто учуяв серу. Мне как-то сразу расхотелось есть.
— Я спать, — внезапно объявил я, отодвигая тарелку.
Этот странный день нужно было заканчивать. Катя даже не попыталась уговорить меня остаться.
— Конечно, ты устал, — закивала она, слишком быстро хватая мою тарелку. — Я тут пока... немного приберусь.
В комнате я сел на диван, прислушиваясь к приглушённому шёпоту из кухни. Катя говорила с кем-то торопливо, отрывисто:
— ...не сейчас... Да, он здесь... Я сказала, завтра...
Я повалился на спину, уставившись в потолок. В квартире пахло вишней и ложью. Никак лёг рядом, положив морду на передние лапы. Я услышал его тихое, еле слышное поскуливание. Будто он знал, больше, чем я, и то, что впереди нас ждёт что-то нехорошее.
Засыпая, я подумал: «Интересно, а если бы он умел говорить — что бы рассказал?» Уже сквозь сон я услышал, а может просто показалось, что где-то вдалеке вдруг всхлипнула Катя, тихо, сдавленно, будто зажав рот ладонью.
Мне приснился отец.
Он стоял на границе — не между землёй и небом, а чем-то большим. Фоном за его спиной было небо цвета железа, исписанное светящимися знаками, которые словно пульсировали. Я звал его, но он не отвечал.
Только поднял руку, будто что-то показывал. Этот жест был не прощанием. И не приветствием. Он будто говорил: «Смотри внимательнее».
А потом исчез.
***
Проснулся от того, что солнечный луч бил прямо в лицо, как нетерпеливый голодный покупатель стучит в стекло киоска с шаурмой. Веки слипались, во рту было сухо, словно в такси после ночного рейса. Потянулся к тумбочке — часы показывали 8:47. Необычно поздно для меня.
За окном бушевала настоящая весна. Берёзка под моим окном, ещё вчера скромно покрытая почками, сегодня щеголяла нежными листочками размером с монетку. Они трепетали на ветру, переливаясь изумрудом и золотом, будто кто-то рассыпал по веткам мелкие драгоценности. Где-то за окном каркала ворона, и этот звук почему-то напомнил мне скрип тормозов старой «Лады».
Никак лежал на своей лежанке, подперев морду лапами. Хвост методично выбивал дробь по полу: раз-два, раз-два — точь-в-точь как метроном.
Его янтарные глаза как-то странно блестели, как-то... слишком разумно. Я замер.
— Никак, хватит пялиться. Я и так в последнее время на нервах, — пробормотал я. — Ты голодный, да? — почесал его за ухом, чувствуя под пальцами тёплую шелковистую шерсть. — Сейчас придумаем что-то.
