Бородатый в центре круга протяжно выкрикнул последнее слово — «Азаар!» — и пламя на его руке погасло, будто внезапно залитое водой. Круг остановился. Люди в чёрном развернулись к нам с Алексеем, и я замер. Их лица… они были какими—то туманно—дымчатыми, без носов, безо ртов, только глаза — огненные, цвета расплавленной стали. Они смотрели на нас. Вдруг в нос ударил запах гари — резкая и удушающая вонь от горящего мяса. Никак зарычал ещё громче, напрягаясь всем своим телом.
Я сделал шаг вперёд, встал рядом с Алексеем. Честно говоря, я не знал, что лучше всего будет сделать. Драться? Бежать? Метка молчала, но я чувствовал — это оно, то, о чём говорила Нурия. Азар. Он близко. Я подумал о Нине Семёновне, о её дрожащих руках, о её старом чайном сервизе. Не отдам старушку этим уродам. Но как их остановить?
Я сжал кулаки, глядя на дымчатые лица и огненные глаза. И тогда Алексей шагнул вперёд, а его серповидный значок внезапно ярко засветился, — чего я никак не мог представить. Как и все вокруг.
Золотистый знак блеснул и Алексей вновь мне подмигнул. В этот миг меня словно пронзило разрядом электрического тока. Я ненадолго провалился в прошлое.
Жара. Пыльный ангар. Солнце лупит так, что кажется, кожа вот-вот зашипит. Я, худой, как швабра, таскаю цинки с патронами. Руки дрожат, пот заливает глаза. Камок мокрый, липнет к спине, а в сухом горле ощущение проглоченного песка. Цинки тяжёлые, углы впиваются в ладони, и я уже начинаю думать: «Не выдержу, свалюсь. Ещё немного, и свалюсь. Ну и плевать». Вокруг — лязг металла, рёв грузовика, крики сержанта где-то недалеко: «Шевелись, салабоны!»
Я ставлю ящик, вытираю лоб, и в это время кто-то хлопает меня по плечу.
Оборачиваюсь — парень, крепкий, загорелый, с такой жизнерадостной улыбкой, от которой сразу хочется жить. Глаза живые, синие, в них черти пляшут.
— Не тушуйся, братишка, — говорит он, подхватывая сразу два соседних цинка, будто они легче пуховой подушки. — Давай помогу, а то ты тут сгоришь.
Я пялюсь на него, как баран. Видел ли я его раньше? Такая же зелень, как я, но держится, будто тут родился.
— Ты кто? — бурчу, хватая свой ящик.
— Лёха, — отвечает он, шагая рядом. — Алексей Викторович, если хочешь официально. А ты?
— Стас, — выдавливаю, пытаясь не отставать.
— Ну, Стас, давай, держи темп. А то сержант нас обоих закопает.
Я киваю, хотя в голове одна мысль: «Почему он такой бодрый?». Цинк уже не кажется таким неподъёмным, и я даже ухмыляюсь в ответ, когда Лёха подмигивает, будто мы знакомы лет сто. Пыль скрипит под берцами, запах бензина от крокодила (так у нас в части называли 157й ЗИЛ) лезет в нос, но я шагаю, и в груди шевелится необъяснимое тепло. Будто теперь я не один тут против всех этих тягот и лишений.
Казарма встречает духотой. Пахнет мылом, мастикой и старыми матрасами. Лампы гудят, свет тусклый, тени ползают по крашеным стенам. Я сижу на табурете, вытираю шею полотенцем, когда слышу шум у входа. Миша, пацанёнок с большими глазами удивлённого щенка, стоит в углу, прижавшись к стене. Над ним — двое старослужащих. Коля, длинный, с кривым носом, роется в Мишкиной посылке, вытаскивает пару банок тушёнки. Дима, бритоголовый, лыбится, как кот над сметаной, и тычет Мишу в плечо.
— Чё, малой, мамка вкусняшки прислала? — тянет Коля, встряхивая банку.
— А поделиться с дедушками забыл? Вытряхивай всё, мы выберем свой процент.
— Это… моё, — мямлит Миша, и голос у него откровенно дрожит.
— Твоё? — Дима ржёт, толкает его посильнее. — Тут всё вокруг наше, понял?
Я стискиваю зубы. Миша и так еле держится, а эти гады его морально добивают. В груди начинает просыпаться ярость. Я встаю, хотя знаю, что мне попадёт вместе с ним по полной.
— Эй, — говорю, шагая к месту делёжки. Голос сел, но я не останавливаюсь.
— Не троньте пацана.
Коля поворачивается, смотрит на меня прищуренными глазами.
— Чё сказал, салага? Мне не показалось? — цедит он. — Хочешь, чтобы и тебе прилетело?
Дима хмыкает, делает шаг ко мне. Я уже сжимаю кулаки, мысленно готовясь к драке, но тут за спиной раздаются уверенные шаги. Это Лёха. Он встаёт рядом, плечом к плечу со мной, и смотрит на Колю прямо в упор, не отводя взгляда.
— Попробуй, — говорит Лёха, голосом спокойным и жёстким. — Только медленно, чтобы я успел среагировать.
Коля моргает — не ожидал такой наглости. Дима топчется, но лыбиться перестаёт. Миша смотрит на нас своими круглыми, теперь от удивления, глазами.
— Вы чё, серьёзно? — тянет Коля, но в голосе уже не та наглость. — Два духа тянут против нас?
— Хочешь проверить прямо сейчас? — отвечает Лёха вопросом на вопрос и уголок его рта дёргается в улыбке. — Или кишка тонка?
Я стою, сердце колотится, но стоящий рядом Леха излучает такую уверенность, что и я невольно ею заражаюсь. Коля оглядывается на Диму, тот пожимает плечами, и они отходят, бормоча что-то про «ещё разберёмся». Миша выдыхает, шепчет «спасибо» и убегает к своей койке.
— Зачем ты вписался? — спрашиваю я Лёху, когда мы отходим. — Они же нас после отбоя уроют.
Он ухмыляется, хлопает меня по спине.
