Никак шагнул вперёд. Я увидел, как его шерсть поднялась дыбом, и не от страха, а от ярости. Его спина выгнулась дугой, хвост встал торчком. Из пасти вырвалось низкое, утробное рычание, настолько густое и плотное, что оно будто физически давило на грудную клетку. И тогда я ещё заметил: Никак начал светиться. Едва различимое голубоватое свечение окутало его шерсть, словно лёгкое пламя без тепла. Его тень на каменном полу разрослась, стала шире, массивнее. И сам он начал расти. На глазах.
Шерсть словно вспыхивала электрическими разрядами, мышцы наливались силой. За пару секунд мой небольшой пёс стал размером с крупного добермана — а затем продолжил увеличиваться. Я вжался в стену, ошарашенно наблюдая, как мой верный спутник превращается в нечто большее, чем обычная собака. Тени уже были совсем близко. Их лица — или то, что их заменяло — исказились. Красные глаза разгорелись ярче, тени начали дрожать, словно их охватил страх. Никак поднял голову к потолку.
И зарычал. Не так, как до этого. Это уже не был обычный собачий рык. Это был гул. Оглушающий, первобытный, перекрывающий все звуки вокруг. Казалось, он шёл не только от Никака — он наполнял сам воздух, сам камень, пронизывал всё пространство. От низкой частоты этого рыка у меня заложило уши, помутилось сознание, перед глазами поплыли цветные круги.
Я закрыл лицо рукой, пытаясь не потерять равновесие. Через пальцы я видел, как тени замирают. И начинают рассыпаться. Нет — не осыпаться, не таять. Они дрожали, их контуры расплывались, словно кто-то растворял их изнутри. И тут я увидел, как их втягивает внутрь... в пасть моего питомца. Он не шевелился. Просто держал широко открытую пасть, и в неё, словно через воронку, медленно, мучительно всасывались эти злобные образы. Один за другим. Тени рвались, сопротивлялись, их лица безмолвно кривились в немом крике, но Никак явно был сильнее. Их вырывало из зала, как листья осенним вихрем. Когда последний обрывок тени исчез, рык затих.
Тишина застыла в воздухе. Я стоял, опёршись на стену, глотая воздух, будто выбрался из-под воды. Никак сидел посреди зала. Маленький, обычный. Снова тот самый знакомый пёс. Его шерсть только чуть-чуть подрагивала от напряжения, словно ещё не полностью отпустила недавнюю ярость. Я моргнул, несколько раз. Провёл руками по лицу. Посмотрел на своего друга.
— Ты это... я уже в целом догадался, что ты не обычная собака. Но вот этот фокус меня удивил. — проговорил я. — А жителей этого подземелья поразил прямо в сердце!
Никак фыркнул и ткнулся носом мне в колено. Мол, «пойдём уже, чего застыл». И в этом было столько обычности, столько нашего с ним прежнего взаимопонимания, что я невольно усмехнулся. Хотя в глубине души понимал: после этого я уже не смогу смотреть на него так же, как раньше.
Выхода отсюда не было видно. Только этот огромный пустой зал, стены которого терялись в темноте. Мы с псом шли вперёд, шаги отдавались глухим эхом, хотя казалось, что никакой акустики здесь быть не может — воздух был слишком тяжёлым. Когда мы приблизились к центру помещения, я почувствовал что-то странное. Словно внезапно прошёл сквозь невидимую завесу, типа мыльной пенки. Только переступил за этот невидимый порог — и всё изменилось. Темнота стала гуще, почти осязаемой. Воздух задрожал, приобрёл металлический привкус на языке, как будто я только что лизнул ржавую монету. Я остановился, оглядываясь.
Пол был устлан обугленными костями. Не одного - двух тел — нет. Их были десятки. Или сотни. Маленькие, большие, крошечные — разные. Они валялись под ногами, поскрипывая и потрескивая под шагами. Черепа с пустыми глазницами глядели вверх, как будто продолжали в немом ужасе смотреть на потолок. Я судорожно сглотнул.
— Твою мать... — выдохнул я шёпотом, чтобы не нарушить эту адскую тишину. — Ну и местечко мы нашли, дружище.
Никак шёл рядом, его лапы ступали осторожно, почти беззвучно. Он тоже чувствовал, что это место — не просто жуткое. Оно было неправильным на каком-то глубинном, животном уровне. Мы медленно приближались к центру зала. Там, в слабом, дрожащем полумраке, я увидел нечто. Большой каменный алтарь.
Массивный, с шероховатой поверхностью, на которой были выцарапаны странные символы на том же языке, что и на табличке перед входом. Они пульсировали внутренним светом — не ярким, но зловещим, оранжевым, как тлеющие угли. Алтарь казался живым. Словно дышал, медленно раздуваясь и опадая. На нём что-то лежало, прикрытое тканью.
Ткань была странной: плотная, тёмно-синяя, в пятнах чего-то бурого. Она была похожа на саван, но словно соткана из дыма и золы. Края её слегка трепетали, как будто под ней что-то шевелилось. Эту ткань я уже видел. У Кати была похожая шаль. Она, смеясь, говорила — антиквариат, тётушка подарила. Я остановился в паре шагов. Рука сама собой потянулась к ткани, но замерла в воздухе.
— Нам это нужно? — спросил я вполголоса, бросив взгляд на Никака.
