Над ней не было ничего. Под ней появилась тень. Человеческая. Она была длинной, слишком длинной, чтобы оказаться обычным человеком. Руки больше напоминали два рукава воды. Лица пока не было видно. Я поудобнее перехватил нож. Сжал так, что хрустнули пальцы. И прошептал:
— Я пришёл.
Из воды начал поднимался силуэт. Вначале показались волосы. Длинные, спутанные, как пряди бурых водорослей, свисающих с бревна. Потом бледный гладкий лоб. Щёки. Лицо, напоминающее отражение в мокром зеркале, по которому провели рукой и теперь видны только контуры. Без глаз. Без рта. Только неровная гладь.
Я молча стоял на берегу и ждал. Вокруг дрожала вода, тени на камнях застыли. Воздух уплотнился и стал желеобразным. Она поднималась не спеша. Не шла, а медленно вытекала, как капля крови из вены. Всё в ней было плавным, тяжёлым, женственным.... и в тоже время жутким.
Когда она ступила на берег, её ноги не касались земли. Между ними был слой воды. А потом она заговорила. Голос был не громкий, но звенел внутри черепа. И в нём было всё: и упрёк, и тоска, и муки тех, кто умирал по её желанию.
— Я ждала тебя, шаман.
Я попробовал кончик ножа пальцем левой руки и спросил:
— Надеялась, что я приду по первому зову?
Она чуть склонила голову и волосы её колыхнулись.
— Ты пришёл, значит знал, что вода не зовёт дважды.
— Считай, что мне просто стало интересно на тебя посмотреть. — ответил я.
— Не обманывай самого себя шаман. Ты пришёл на зов.
Она провела пальцами по воздуху, и в нём тут же проявились детские ладошки, похожие на отпечатки на запотевшем стекле.
— Девочка и её память. Я вплела их в свой поток. Сделала каплями своей реки.
— Она не капля. Она человек. И она не твоя.
Лоскотуха сделала шаг ближе. Вода за ней оставляла зеркальные следы, в каждом из которых виднелось моё отражение.
— Все вы так говорите. Пока не услышите, как вас призывают.
— Ладно, зачем я тебе?
— Ты помнишь имена. У тебя внутри — грязный песок и крупная соль. И голоса тех, кто жил до тебя.
Она указала пальцем на мой лоб, а потом на левую ладонь. Туда, где была метка.
— Ты можешь попробовать закрыть дверь. Или открыть. Но если увидишь, что там, сам уйдёшь навсегда.
— Я не оставлю тебя в Яви. Если нужно, уйдём в Навь оба, — ответил я.
Она замерла. Вся гладь её бледной кожи чуть дрогнула, и на ней будто проступила улыбка, похожая на отражение.
— А если я скажу что твой отец теперь у меня?
Я не ответил. Она шагнула ближе.
— Он шёл ко мне. И почти дошёл. Но передумал и остановился. Его душа застряла там, откуда самому не выбраться. Там же будет и твоя в скором времени.
— Ты, как обычно лжёшь, Лоскотуха.
— Я вода. Я не лгу. Я показываю.
Она вытянула руку и на её ладони, как в капле, зашевелилось до боли знакомое усталое лицо с морщинками в уголках глаз. Я узнал его черты.
— Давай меняться? — прошептала она. — Девочку на отца.
— Нет.
— Тогда отдай свою метку.
— Нет.
— Дай мне хоть что-то своё, самую маленькую капельку...
— Ничего ты не получишь.
Она рассмеялась глухим смехом.
— Ну что ж. Не хочешь отдать немного? Тогда я заберу тебя целиком.
В этот момент вода за её спиной вскипела. Из неё начали выходить другие фигуры: сначала неясные, словно отражения, постепенно становясь чётче и
увеличиваясь в размерах.
Она возвышалась передо мной в полный рост. Вся состоящая из водной плёнки, с мимикой живого человека. В её руке всё ещё отображалось мужское лицо. Отец или кто-то похожий на него, смотрел на меня оттуда, как из аквариума.
В моей душе дёрнулась невидимая струна. Эта та самая штука, которую Шелест однажды назвал «чувство истинного». Эмпатия. И я всё понял.
— Это не он, — сказал я спокойным голосом.
Она чуть повела головой.
— Что?
— Ты показываешь мне иллюзию. У тебя нет его души. У тебя нет ничего.
Мужское лицо в её руке моргнуло, стало мутным и исчезло. Она медленно опустила ладонь.
— Ты сомневаешься в том, что видишь?
— Нет. Но я точно знаю, где он исчез. В горах. Среди камней. Не в реке. Не в болотах. Не в твоих топях. Его тело может и исчезло, но след — не в воде. Ты не чувствуешь его. А я точно знаю. Он не твой.
На секунду она замерла, а спустя мгновение вода вокруг неё пошла кольцами.
— Слова. — Голос стал хриплым. — Ты всё ещё держишься за слова.
— А ты — за страх.
Она вскинула руку. Из-под её ногтей потекли тонкие струи воды.
Я крепче сжал нож.
— Ты забрала чужое, Лоскотуха. Верни её.
— Она была пустой.
— Ты сделала её пустой.
— Она меня звала сама.
— Врёшь!
Мои слова резанули воздух. Лоскотуха вздрогнула. Её лицо исказилось — оно всё ещё не имело выраженных черт, но слегка треснуло, как стекло.
— Ты… смеешь… обвинять меня?
— Да. Потому что ты врёшь. Всё это твоя игра. Подмены. Иллюзии. Ты не вода — ты страх воды. Ты — то, что прячется за зеркалом.
— Я — память.
— Нет. Ты — обида.
Тишина, воцарившаяся после моих слов, вдруг треснула, как лёд под каблуком. Вода вспучилась за её спиной. И начали появляться они. Сначала руки. Затем плечи. Потом лица. Мои лица.
