— Вроде пришёл в себя. До утра отлежится. А с утра снова будет смотреть в одну точку и молчать, как будто ничего не было. А вертухаи нам за простыни предъявят.
Альберт уже лёг. Я тоже лёг, всё ещё ощущая на ладонях пульс чужого безумия. Сон пришёл не сразу. Но когда пришёл — был уже другим. Не как прежде.
Во сне снова был огонь. Но теперь я знал, какой из них — мой.
Ночь ко мне в «Батырку» не пришла — она влилась в меня, как масло в воду. Или наоборот, это не имело особого значения — сон был не совместим с моим организмом. Меня бросало то в жар, то в холод. Простыня прилипала к спине, будто пыталась высосать из меня ночную тревожность.
Сон был не обычным. Он скорее напоминал... проход сквозь какие-то слои.
Я шёл по лесу. Он был чёрный, как будто выгоревший изнутри. Обугленные деревья стояли вкривь и вкось, их ветки словно скреблись о воздух. Где-то позади, недалеко, плескалась вода — но какая-то не реальная. Звук был...не знаю, как объяснить — как из старых фильмов о реке, не очень натуральный, будто искусственно наложенный.
Опустив голову вниз, я вдруг заметил, что шагаю по костям. Они белели, как галька, и шевелились под моими ногами. Один из черепов повернулся ко мне и, дребезжа сломанной челюстью, сказал:
— Мы все здесь. Мы те, кто знал, но не смог сказать.
Я хотел спросить — что именно? Но он исчез, растворившись, как дым.
Мгновение спустя я стоял у склона горы. Её вершину скрывал туман. Наверху был виден силуэт крупной, но расплывчатой фигуры с рогами. Он держал в руках зеркало, но вместо отражения в нём было окно в моё детство: я в мастерской деда, играю с железками, слышу его голос...
— Если вода идёт вверх — иди вниз, Стас. Всегда вниз. Там начало.
Я вскрикнул — и открыл глаза.
Проснулся я разбитым. Пот с лица давно высох, но ощущение сырости оставалось внутри — как будто ночь прошла в колодце. В камере напротив кто-то надсадно кашлял. Альберт сопел, свернувшись калачиком. Виктор Иванович сидел на шконке и тихо чистил ногти крышкой от зубной пасты.
— Проснулся? — спросил он, не глядя. — Крепко дрыхнешь — наверное, совесть чистая. Ничего не слышал? А сосед наш ночью пытался с лампочкой поговорить.
— Нет…как-то всё мимо меня прошло. Глаза закрыл и провалился, — пробормотал я, садясь.
Тут в дверном окошке лязгнул замок, и голос надзирателя сообщил:
— Каримов. Подъём. К тебе гости. Адвокат придёт. Через час будь готов.
— Всегда готов. — машинально ответил я, не понимая, откуда мог у меня появится адвокат.
— Ну что, братан, похоже вокруг тебя пахнет свободой, — прокомментировал Виктор Иванович с улыбкой на губах.
— Да не сглазьте, — буркнул Альберт, вытягиваясь на шконке.
Час прошёл быстро. Я успел привести себя в порядок, хотя «в порядок» в тюремной камере — это максимум чистые зубы и смоченные водой волосы. И вот за мной пришёл надзиратель.
Коридоры Батырки пахли сырой штукатуркой и государственным безразличием. Конвойный молчал. Он просто шёл, заполняя пространство тесного коридора вокруг себя запахом перегара и чеснока. Так же молча он остановился у крашеной синей двери с цифрой четыре. Открыл, заглянул внутрь, посмотрел на меня и молча мотнул головой. Я принял этот жест за приглашение.
Внутри оказался высокий мужчина примерно лет шестидесяти, с коротко остриженными седыми волосами, дорогим, но уже слегка потёртым костюмом. Его глубоко посаженные глаза прятались под густыми бровями.
— Каримов Станислав Маратович? — уточнил он, поднимаясь.
— Да.
— Игнатьев Александр Васильевич. Адвокат. Занимаюсь вашим делом по просьбе одной нашей с вами общей знакомой. Анастасии. Присаживайтесь.
Я занял место на неудобном стуле. Он сел за стол. Несколько секунд молча смотрел на меня, не оценивая, а скорее сверяя моё лицо со своими ожиданиями.
— Вы хорошо держитесь, — наконец проговорил он. — Это, поверьте, редкость в наше время.
— Спасибо. Хотя, честно — я так не думаю.
Он чуть улыбнулся.
— Я уже был у вашего следователя, Максимова. Изучил материалы дела, которое они пытаются шить. В вашем случае ситуация проще, чем кажется.
— Это вы мне сейчас надежду даёте?
— Я даю информацию. А вы сами решайте, что с ней делать. Фактически, никакого дела нет. То есть — дело открыто, зарегистрировано. Но заявлений о пропаже Никоновой Екатерины — нет. Никто не заявлял официально, что она исчезла. Ни родственники, ни знакомые.
Я молчал. Сердце тихо постукивало.
