— Он обожал Грузию, — говорила Алена. — Ешь, ешь. Не нравится эта колбаса? Мне тоже не нравится, но другой в магазине нет. Он говорил, что, не будь русским польского происхождения, он хотел бы быть грузином. Их песни любил, и живопись, и поэтов. В сущности, он был космополит, но не дай Бог, если бы кто-то услышал… — Она понизила голос: — У меня было предчувствие, хочешь верь, хочешь не верь, предчувствие, что не надо ему этим летом в горы. Но как было его удержать? Тем более что он… что мы расстались… — В серых глазах Алены стояли слезы. — Эта Носкова… разве она понимала Петра Илларионовича? Толстая трещотка, которую занимают только театральные сплетни… Сейчас будем пить чай с трубочками. Ты любишь трубочки с кремом? Он любил толстых баб… у которых всего много… Ох, что это я говорю… — Алена уткнула лицо в ладони, и ладони стали мокрыми.
— Алена, — сказал Саша, — вы очень хорошая.
Откуда такая смелость взялась — он погладил ее по голове. Алена схватила его руку, прижала к своей груди:
— Слышишь, как сердце бьется?
Ничего он не слышал. Оглушенный прикосновением, по-мужски возбужденный, он осторожно мял тугую грудь.
— Не надо, Саша. — Алена отвела его руку.
Пили чай с трубочками. Белый крем был сладок чрезмерно.
— У него были неприятности, — говорила Алена. — Между прочим, из-за тебя тоже… Кто-то в этих, в органах, стал на него наезжать. Его вызывали туда, предупредили, что если он не перестанет слушать Би-би-си, то… В обкоме работает его бывшая жена, они вместе учились когда-то, недолго были женаты. Она до поры защищала Орлича, но ведь она партийная дама и не может говорить «да», если
— Да так, ничего особенного. То, что мы начали с Петром Илларионовичем, я один не потяну. Алена, вы извините, что я так смотрю…
— Можешь говорить мне «ты».
— Вы мне очень, очень нравитесь. Очень.
— Да уж знаю. — Она тихо засмеялась.
Провожая Сашу, она вышла на лестничную площадку. Простившись, он уже начал спускаться, и тут она сказала:
— Саша, подожди. Знаешь что? Приходи послезавтра. К семи часам.
Та осень была на редкость дождливая.
Над кроватью Алены тикали часы-ходики, на них, на голубой жести, белый лебедь обнимал крылом голую женщину. При первой встрече Саша, перевозбужденный, трепещущий, сник после безуспешной попытки.
— Ты не бойся, — успокаивала Алена. — Ни о чем не думай. Просто отдайся инстинкту.
— Они мне мешают, — шепнул Саша, указав на ходики. — Прямо как метроном…
— А мы их остановим.
Алена, став на колени, потянула часовую гирю книзу. Ее плавное движение, белизна ее тела вызвали новый прилив желания. Теперь все пошло, пошло, пошло как надо…
Отдыхая, они лежали рядом, тихо разговаривали.
— Ты знаешь, меня всегда мучила хромота… В ней как будто сфокусировалась вся… все невзгоды жизни. Блокада, голод, ссылка… бедность… помнишь, Поприщин жаловался: «Достатков нет — вот беда…»
— Поприщин — это из «Записок сумасшедшего»?
— Да. Но даже не это… бедность — ладно, я другой жизни и не знаю. Но вот — унижение… Плохо переношу это…
— Понимаю, Сашенька.
— А теперь, — продолжал он изливать душу, — я как будто взлетел над невзгодами… перестал быть парией…
— Никакой ты не пария. У тебя голова светлая, ты многого добьешься.
— Да? Ты так думаешь? Милая!
Он обнял Алену, стал целовать. Снова они слились.
— Ты неутомимый… — Алена тихо смеялась.
А дождь стучал и стучал в окно. Дождливая шла осень. И на редкость счастливая.
В декабре Алена получила телеграмму из своего Кирово-Чепецка, поселка в полусотне километров от Кирова. Младшая сестра-школьница извещала, что опасно заболела мама.
— Я знала, — сказала Алена Саше при прощанье, — предчувствовала… За все хорошее надо платить… — Она прильнула к нему долгим поцелуем. — Прощай, Сашенька. Вспоминай иногда.
— Разве ты не приедешь? — всполошился он. — У тебя же в мае защита!
— Не знаю. Я буду преподавать математику в школе. Зачем мне кандидатская степень?
— Алена, ты сама же строила планы…
— Планы на песке… Конечно, когда моим руководителем был Орлич… А теперь? Сарычева смотрит на меня так. — Алена изобразила презрительный прищур. — Она же ненавидела Орлича… его иронию… Все это формально, Саша. Ученой дамой я не смогу… — Она усмехнулась. — Что поделаешь, не получится из меня Софья Ковалевская.
— Я приеду к тебе в Чепецк!
— И что будешь там делать? Да тебя и комендатура не отпустит… Прощай, мой хороший. Побаловались мы — и хватит.
Все в нем, все естество возражало: не хватит, не хватит! Но с жизнью не поспоришь.
