Владимир Иванович увлекся работой. Он уже не видел никого вокруг. Наверное, и не было никакой войны. И не уходил Владимир Иванович Набокин из механосборочного цеха своего родного Ростсельмаша.
А ребятам тоже не терпелось встать за станок. И они кричали наперебой:
— Хватит, Владимир Иванович! Дайте нам! Мы сами попробуем!
Наконец Владимир Иванович выключил станок. Руки у него слегка дрожали. На лбу в глубоких морщинах блестел пот.
По списку Сашка был восемнадцатым. Он с завистью смотрел, как счастливчики подходили к станку, самостоятельно включали его и снимали первый в своей жизни слой металла.
Наконец настала и его очередь. Со стесненным дыханием подошел Сашка к станку.
«С чего же начать? Страшно!»
Сердце учащенно колотилось. Сумеет ли он сделать все как надо? Не напутает? Была не была! Сашка решительно протянул вперед сразу отяжелевшую руку и нажал на зеленую кнопку «Пуск».
Дряхлый ТН-15 затарахтел, зашлепал ремнем. Сашка обеими руками ухватился за маховик суппорта. «Куда же крутить?» Он повернул вправо: «Эх, не туда!»
— Спокойнее, Качанов, — послышался голос мастера.
Где тут спокойнее. Сашка передохнул. Крепко стиснул зубы. От быстрого вращения кулачки слились в один сплошной круг.
— А ну. — Сашка нажал на красную кнопку. Мотор умолк. Постепенно круг разделился на части. Да вот и они, эти кулачки.
— Ты что? — ахнули ребята.
— Стоит! Глядите, стоит! — удивленно и радостно воскликнул Сашка и громко рассмеялся, обводя счастливыми глазами недоуменные лица ребят. — А ну, — Сашка снова нажал на «Пуск». «Козел» покорно зашумел, заработал, наполняя ликованием Сашкино сердце.
— Слушается, как миленький! Сил-ла! — перекрывая шум станка, закричал Сашка. Еще бы, по его желанию станок, такой сложный механизм, может и остановиться, и заработать вновь!
Закусив от старания нижнюю губу, Сашка осторожно поворачивал маховик. Резец не плавно, как у мастера, а дрожащими частыми скачками врезался в металл. Мелкие завитушки блестящих стружек струйкой сыпались в корыто.
— Хватит! Время! — закричали вокруг.
Качанов выключает станок. С сожалением оглядывает его, словно говорит: «Эх, еще бы». Нехотя отходит в сторону.
У окна стоит Брятов. В руках у него обрывок бумаги, на котором поблескивает несколько сизых завитушек металла.
— Стружка? — удивляется Сашка. — Зачем она тебе?
— Первая стружка. На всю жизнь память, понял?
— И правда, — Сашка достает носовой платок и нагребает в него из корытца целую пригоршню колючей стружки. Туго завязав платок, вздыхает: «Борька, Борька. Вот бы и тебе такой узелок завязать».
Вечером Сашка разыскивал Цобу. Его не было ни в спальне, ни в красном уголке.
— Вы не видели Бориса? — спросил он тетю Ксеню.
— Эх, сыночек. Нет твоего дружка, — вздыхая, ответила она.
— Как — нет? Убежал? — испугался Сашка.
— Милиция нынче была. Забрала соколика, дружка твоего душевного. А ведь ребенок совсем. — Тетя Ксеня говорила уже сама с собой. Да и Сашка не слушал ее. «Милиция. Значит, Степан Петрович обманул. Обещал же суд товарищеский. Цобу сам в тюрьму привел? Как же это? Эх, Цыган, лучше бы не приезжал. Думал, все по-человечески, а тут…»
Тетя Ксеня еще что-то причитала, наматывая рваную гимнастерку на швабру, а Сашка быстро шагал к директорскому кабинету.
— Павел Андреевич, — сразу заговорил он, войдя в кабинет, — разве это правильно? Цоба же сам приехал. Он сто раз мог убежать.
Директор не перебивал. Дождался, когда Качанов выпалил все, потом подошел к взъерошенному ремесленнику.
— Садись, Александр. Тут дело такое.
— Теперь известно — тюрьма, — упрямо говорил Сашка.
— Да, может быть, и тюрьма. Ты сядь, сядь. Успокойся. Цобу разыскивала милиция. Видать, крепко у друга твоего засела воровская жилка. Искалечила его война сильнее, чем контузия.
— Это было давно. Многие тогда воровали. Что ж, теперь со всех снимать ремесленную форму — и в тюрьму? Сами же говорили. Помните, в детприемнике?
— Правду я говорил, Сашок, правду. И не хотели мы старое поминать. Да Цоба сам напомнил. Обворовал он киоск в Раздельной.
— А что же теперь будет? — совсем тихо спросил Сашка. — Неужели засудят?
— Откровенно скажу, не знаю. Не в наших руках судьба Бориса. Под следствие его взяли.
Сашка встал и медленно вышел из кабинета.
«Значит, Цыгану конец, — грустно думал он. — Был и нет». Представил Сашка решетку, прикрытую деревянным козырьком. И за этой решеткой в цементной камере сидит на нарах Борис. И не подойти теперь к нему. А что он ест-то?
По рассказам некоторых ремесленников, знал Сашка, что в тюрьме дают баланду в железных мисках. Баланда Сашке знакома. Поел он ее в войну. «А нам сейчас на ужин дадут рисовую кашу с маслом и хлеба такой кусок, что за один присест вряд ли съешь. И кофе». Неприятно на душе стало у Сашки. Будто он нарочно отобрал у Бориса ужин и вот будет есть его один, набивать свой живот, а Борис там, на клоповых нарах, ждет баланды.
Сашка нашел Игоря и рассказал ему о случившемся.
— Надо, чтоб все знали, — предложил Брятов. — Пускай каждый от своей пайки долю даст. Сегодня сахар и хлеб соберем. На завтрак масло будут давать.
