Учитель покачал головой и глубоко вдохнул, вспомнив перестрелку с полицейскими. Даже при своей выучке и безошибочной интуиции он легко мог бы там погибнуть — еще одно свидетельство, что его дело было правильным, единственно правильным. После боевого крещения он почувствовал себя еще более целеустремленным, непобедимым.
Возвратясь в кухню, он поставил чугунную сковородку на электроплиту «викинг» и включил конфорку на полную мощность. Когда от сковородки пошел легкий дымок, он налил в нее оливкового масла и положил бифштекс, громко, приятно зашкворчавший.
Дымный запах напомнил о первой встрече с отчимом в мясном ресторане Питера Лагера в Бруклине. Когда мать с отцом разошлись, ему было десять лет. Он остался с матерью, и теперь она хотела познакомить его со своим новым кавалером.
Его красавица мать работала секретаршей в инвестиционном банке «Голдман Сакс», и кавалер оказался ее боссом, Рональдом Мейером, возмутительно богатым и возмутительно старым, специалистом по выкупу долей заемных средств. Высокий, болезненный старик с лягушачьим лицом упорно старался с ним подружиться. Учитель вспомнил, как сидел в ресторане, неотрывно глядя на трясущегося от старости финансиста, разрушившего их семью, и испытывая неодолимое желание вонзить столовый нож в его волосатую правую ноздрю.
Вскоре мать стала женой Рональда Мейера, и Учитель вместе с ней переехал в его квартиру на Пятой авеню. Неожиданно, словно герой из волшебной сказки, он попал в странный новый мир искусства и оперы, загородных клубов, слуг, Европы.
Как быстро улетучился его изначальный гнев! С какой отвратительной легкостью и безоглядностью ввела его в бездумный ступор роскошь нового, лучшего образа жизни!
Но теперь Учитель понимал, что гнев никуда не девался. Он лишь нарастал, мучая его изо дня в день все эти годы, дожидаясь выхода.
Он перевернул бифштекс и откупорил бутылку «Дома Гассак», которую приберегал для особого случая. Налил высокий стакан и поднес его к яркому свету, лившемуся в западное окно.
Мысли о капризном отчиме, Ронни, вызвали у него улыбку и отвращение. Мейер оплачивал ему все — одежду и машины, отдых и образование в одном из старейших университетов.
Потом был выпуск в Принстоне. Неуклюжее объятие, которое пришлось вытерпеть. Отвратительное «Я так горжусь тобой, сынок» из темно-каштановых губ девяностолетнего старца. До сих пор по коже бежали мурашки при одной лишь мысли о родственной связи с ужасающим, рыжеволосым скелетом, на деньги которого жила его мать.
— Старая мразь, следовало убить тебя, пока существовала такая возможность, — вздохнул он. — Нужно было убить тебя при знакомстве.
Я решил поехать в «Бельвью», посмотреть, можно ли поговорить с раненым транспортным полицейским.
По пути туда я вдруг осознал нечто для себя новое. После одиннадцатого сентября жители Нью-Йорка стали опасаться за свою безопасность. «Пуганая ворона куста боится», — подумал я.
Под тентами отелей на юге Центрального парка толпились туристы, беспокойно поглядывая по сторонам. Толпа взволнованно следила за последними новостями по громадному телевизору на здании Си-би-эс. Тротуары на Лексингтон-авеню были забиты конторскими работниками, стоявшими перед современными стеклянными башнями. Тараторя в сотовые телефоны и отправляя текстовые сообщения по смартфонам «блэкбери», они словно бы ждали приказа об эвакуации. Казалось, в утренние часы пик люди спасаются бегством, вливаясь в двери Центрального вокзала.
«Может, все это взаимосвязано? — внезапно подумал я. — Убийца хотел нагнать как можно больше страху?»
Если так, он должен быть доволен, ведь его план осуществляется блестяще.
Я не хотел парковать «шевроле» у скопища полицейских машин, блокировавших вход в пункт неотложной помощи больницы «Бельвью», и, поставив его в стороне, вошел через служебную дверь.
Эд Корзеник, старый полицейский, получивший ранения, все еще находился в операционной. Направленная в голову пуля чудом лишь царапнула череп. Врачи пытались извлечь из его мочевого пузыря пулю сорок пятого калибра с полым концом.
У Эда была большая семья, и в комнате для ожидающих находились жена, мать, братья и сестры. При виде их горя у меня вдруг возникло настоятельное желание позвонить домой.
Ответил Брайан, мой старший. Он, конечно, понятия не имел, чем я занят, даже о том, что творилось на улицах, и я был рад этому. Мы поговорили о спорте, о бейсбольной команде «Янки» и спортлагере «Джетс». Я вдруг осознал, что ему скоро исполнится тринадцать. Господи, у меня будет полная квартира подростков, верно?
Я с улыбкой прекратил разговор. Эти двадцать минут стали лучшими за день.
Потом я решил осуществить запланированное с утра — заехать в редакцию «Нью-Йорк таймс» и поговорить с Кэти Кэлвин. Настало время пообщаться. Точнее, поругаться. Я хотел узнать у нее кое-что. Главным образом, какого черта она выдумывает версии и намекает, будто я ее источник?
