– Привет, монашек, – сказала она игриво. – Не желаешь порезвиться на травке?
– Убирайся, демон, – ответил Мереш, стараясь не смотреть на привидение. – Я знаю, ты всего лишь морок, который хочет совратить меня.
– Мне жалко тебя, – сказала женщина. – Ты болен. Ты не умеешь видеть красоту. Смерть уже пустила корни в твоей душе. Ты страдаешь от холода зимы, но то, что на самом деле убивает тебя – так это холод, который заморозил твою душу и остудил сердце. Ты живой мертвец, Мереш Набаро, и сам того не понимаешь.
– Уходи! – проскрипел монах.
– Ладно. Меня легко прогнать – я всего лишь твой последний сон. Очень скоро за тобой придут те, кому принадлежит твоя душа и души таких несчастных, как ты. Прощай, бедный монах.
Она повернулась и пошла по дороге, бесстыже покачивая ягодицами и смеясь. От этого зрелища мысли Мереша перепутались, и медитация закончилась. Очнувшись, Мереш вновь ощутил ужасный холод – он мучил его даже сильнее, чем прежде.
Стуча зубами, брат Мереш осмотрелся по сторонам – мир вокруг него был миром смерти. Ветер мел поземкой по заснеженным полям, дальний лес казался под полной луной призрачным. Мереш вновь закрыл глаза, пытаясь вновь вызвать в памяти видения жаркого лета, но тут его конь, смирно стоявший все это время, вдруг захрапел, испуганно заржал и рванулся с места так, что закоченевший инквизитор мешком вывалился из седла прямо в сугроб.
Когда он поднялся на ноги, конь был далеко. Даже если бы замерзшие ноги слушались Мереша Набаро, он бы не смог догнать жеребца. Он глядел в ту сторону, куда уносился испуганный конь и думал о том, что остался на дороге совсем один – даже этого глупого животного не будет рядом, когда он испустит дух. А потом на него упала тень, и Мереш обернулся.
Всадники. Он не слышал их приближения, и потому испугался еще больше. Три всадника. Свет луны не отражался на их доспехах, их плащи, трепетавшие под ледяным ветром, казались сгустками мрака. Золотые короны на их шлемах в лунном свете казались свинцовыми. Двое остановили коней, третий не спеша, подъехал к брату Мерешу и протянул руку в шипованной латной перчатке.
– Сосуд, – сказал он глухо. – Ты привез его?
Брат Мереш уже не мог говорить – только кивнул и непослушными руками снял с шеи торбу с филактерией. Всадник взял ее и вздохнул.
– Хорошо, – сказал он, и звук его голоса вконец оледенил и без того замерзшее сердце инквизитора. – Жизнь это хорошо.
Брат Мереш кивнул. Он хотел сказать, что жизнь – единственная ценность в этом мире, но уже не мог говорить. Всадник больше не глянул на него. Он развернул коня, и вся троица медленно поехала к лесу. Очень скоро они растаяли в клубах летящего снега, как призраки.
Брат Мереш упал на колени в сугроб, прижимая обмороженные ладони к груди. Приближающаяся смерть повисла неподъемным грузом на веках, ослепила, наполнила глаза замерзающими на ветру слезами. А потом внезапно ветер стих, и стало очень тихо – и тепло. И Мереш почувствовал, что ему стало необыкновенно спокойно и хорошо. Так хорошо, что захотелось плакать.
– Глупый монашек! – Голая красавица из знойного лета была уже тут как тут и протягивала ему руку. – Ты и дальше собираешься торчать на этой дороге? Пойдем!
– Ку..да? – прошептал брат Мереш.
– Ко мне. В постель, которую я для тебя застелила. Ты ведь хорошо послужил мне, монашек, так что получи свою награду.
Глаза бесстыжей девки превратились в голубые звезды, лицо с нее сползло, как кожа с линяющей змеи, открыв череп, облепленный гниющей черной плотью. А потом ее рука вошла в грудь инквизитора и вцепилась в его сердце, и без того остановившееся от ужаса.
В Ривской цитадели задремавший за столом старший трибун Энгель вздрогнул и судорожно распахнул глаза. Ему показалось, что во сне он услышал тяжелый топот копыт и ржание демонских коней.
– Во славу Божью! – прошептал он и осенил себя охранительным знаком.
Филактерия, полученная от роскардских братьев и привезенная в Рив под охраной, нашла того, кому предназначалась. А прочее не имело никакого значения.
– С добрым утром, жизнь моя.
Сигран открыла глаза у увидела над собой улыбающееся лицо Батея. А еще она увидела, что их спальню заполняет необыкновенно чистый утренний свет. Такой свет можно увидеть только в детстве, ясным погожим утром, проснувшись после удивительного сна с полетами над весенней землей.
– Уже утро? – прошептала она, хотя прекрасно понимала, что это так. Но ей хотелось, чтобы Батей улыбнулся.
– И мороз, – сказал он. – С днем рождения, любимая.
– Ага. Поцелуй меня.
Они провели в постели еще больше часа, лаская друг друга, наслаждаясь близостью, светлым утром и теплом. Потом Батей начал одеваться.
– Ты куда? – спросила Сигран, приподнявшись на локте.
– Завтрак готовить. Не возражаешь?
– Я могу сама…
– Нет-нет! Я хочу все сделать сам, чтобы ты любила меня сегодня еще больше.
