- Мой друг умирает. Пришлите скорую по адресу ***, – я не сразу узнаю свой голос. Внешне я выгляжу собрано и спокойно. Но голос... Он меня выдал. Тихий, надломленный, дрожащий.
Диспетчер пообещала, что неотложка приедет с минуты на минуты. Я знала, что они могут не торопиться. Спасать больше никого не надо. Лишь констатировать смерть. Ведь под моей ладонью не чувствовалось сердцебиение. Кожей я лишь чувствовала холод. Могильный холод. Но руку не убрала. Не могла. Казалось, что я могу согреть, передать частичку своего тепла. Вернуть. Я плохо помню, что происходило те пять минут, что мы с Трэвором ждали помощи. Кажется я просто сидела рядом возле него, вглядываясь в бледное лицо. В темной комнате оно казалось не таким белым. Теплый свет падал на его щеку, придавая коже серо-желтоватый оттенок. Лицо его было таким расслабленным и спокойным. Он был одет в свою любимую пижаму, поверх который был накинут шелковый халат. Он их очень любит. Как и с Томом, подари ему халат и не прогадаешь. Кажется в его коллекции их штук шесть. Я сидела около него, одной рукой приложившись к его грудной клетке, а второй зачем-то вытягивала нитки из рождественского свитера. Вчера я сделала случайно затяжку о тумбочку, а сейчас видимо решила не зашивать. Я аккуратно, с пустым взглядом вытягивала нитку, распуская праздничную вязку. Когда у одного из оленей уже почти не осталось рогов, чья-то рука легла мне на плечо. Я резко вздрогнула. Передо мной стояло двое медиков в форме. Одному из них было около сорока, тогда как второй был помоложе.
- Мэм, – тряся меня за плечо сказал тот, что постарше. – Что произошло? – как из-под толщи воды доносился его голос. Я бросила мимолетный взгляд на своего босса, возле которого суетились еще двое представителей NHS.
Я не ответила. Вставая с колен, я почувствовала как же затекли мои ноги от такого положения. Сильное покалывание в икрах заставило меня поморщиться. Мужчина подал мне руку, чтобы помочь, но я не обратила на это внимание. Медленно делаю шаг, два, возвращая чувствительность онемевшим конечностям. Вроде получилось, но когда я запинаюсь, и медику приходится меня ловить, понимаю, что нет. Не получилось.
- Виктор, принеси воды! – командует вновь тот, что постарше. Выглядит он на сорок, но голова его почти вся уже была покрыта сединой. Он не выпускает меня из своих рук и ведет по направлению к барному стулу. Все мое внимание занимают женщина и мужчина, обследующие мистера Беккета. Они о чем-то переговариваются, но я не слышу. Читаю по губам. И что странно понимаю. Наверно это работает так: я все-таки воспринимаю звук, и мозг обрабатывает информацию, но просто ощущение, что ничего не слышу. Женщина заполняет какие-то бумаги.
- Смерть наступила около шести часов назад, – читаю по ее бледным, слегка смазанным блеском, губам. Шесть часов. Шесть часов он уже не дышит. Не здесь. А может быть семь. А в прочем какая разница. Семь, восемь. Он больше никогда не будет дышать. Когда я видела один из самых прекрасных снов, он сделал свой последний вдох. Когда я была там, он лежал здесь и умирал.
Что-то мелькает перед моими глазами и я понимаю, что это стакан воды, и мужчина, настойчиво пихающий мне его в руки.
- Выпейте, мэм, – буквально вкладывая мне его в ладони, говорит мужчина. Я на автомате делают глоток. Затем еще один. Кажется я начинаю чувствовать, как бешено колотится сердце. Еще глоток. Чувствую, как сухо в глазах. Жжение. Допиваю до дна. Дышать становится чуть легче.
- Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? – заботливо спрашивает он, щупая мой пульс. Голова? Нет. Не кружится. Качаю головой. – Как вас зовут, мэм?
- Мэри, – шепчу я, но затем беру себя в руки. Я просто пока не могу дать слабину. Собираю все силы. – Мария Ростова.
- Мисс Ростова, я понимаю, вам сейчас нелегко. Попытайтесь, пожалуйста, рассказать, что произошло? – мужчина держал меня за руку. Он уже сидел прямо напротив меня на барном стуле.
- Я не знаю, – выдыхаю я. – Я вернулась домой минут пятнадцать назад и он уже... Я ничего не могла сделать, – к горлу подкатывает комок. Кажется, если я еще открою рот, из меня выйдет весь рождественский ужин. В висках сильно пульсирует. Но плакать не хочется. Ведь люди всегда плачут? Что со мной не так? Я потираю виски. Даже приглушенный свет комнаты будто режет глаза.
