В то время, когда Кротоский опубликовал свою статью, наступил второй этап в развитии норманизма, на этот раз инспирированный некоторыми немецкими исследователями[52]. Первым выдвинул новую концепцию Р. Хольцман; взяв за исходный пункт второе имя Мешко I — Дагон или Даг (по мнению автора, от скандинавского Dagr), он сделал вывод о скандинавском происхождении династии и утверждал, что датчане под предводительством Дага высадились в устье Одры, завоевали малые славянские племена между Одрой и Вислой и основали центр государства около Познани и Гнезна[53]. Гипотеза, не подтвержденная сведениями источников, кроме якобы скандинавского и требующего более тщательного исследования второго имени Мешко I, о захвате в Польше власти норманнами не заслуживала бы даже обсуждения, но попала на благодатную почву в тех кругах, которым пришлось не по вкусу образование Польского государства (1918 г.), включившего территории, па которых оно формировалось еще в X в.; эта гипотеза служила историческим аргументом для обоснования мнения, что поляки с самого момента зарождения своего государства были лишены организационно-государственных способностей и поэтому их восстановленное ныне государство не может быть устойчивым. Эту гипотезу сразу поддержал Л. Шульте[54], тогда как немецкий историк А. Хофмейстер[55] высказал возражения против нее. Статья же Кротоского подтолкнула к дальнейшим норманистским домыслам, в особенности генеалогическим, обосновывавшим скандинавское происхождение некоторых знатных родов[56].
На более обширном сравнительном фоне, учитывая деятельность норманнов на значительной территории Европы в раннем средневековье, эту концепцию развил в нескольких статьях А. Браккман[57]. Он признавал недостаточность таких аргументов, как употребление в Польше скандинавских имен, появление которых можно приписать не норманнскому завоеванию, а политическим контактам со скандинавами; оп искал подтверждения норманнской теории в скандинавском, как он считал, характере польских государственных институтов[58]. Он полагал, что славянские народы в пору формирования государства (VIII – начало XI в.) не были к этому готовы, что они не достигли соответствующего экономического и культурного уровня. Истоки государственной организации поэтому надо искать во внешних импульсах[59]. Из этого следовало, что в Польше и па Руси государства могли быть созданы только норманнами.
Сознавая недостаточность письменных источников, сторонники норманнской теории обратились к неписаным свидетельствам, долженствующим подтвердить экспансию викингов на польских землях: они сравнивали материалы археологических раскопок, по их мнению, скандинавского происхождения па южном берегу Балтики и в глубине континента[60], собирали топонимику польских земель со следами скандинавского происхождения, указывали на скандинавское звучание имен некоторых ободритских князей (кстати, находившихся в тесных контактах с соседней Данией) и т. п.[61] Не будем здесь анализировать обширную литературу, которая появилась в последние годы перед войной и во время второй мировой войны и которая была подробно освещена А. Браккманом в 1942 г.[62] Не будем останавливаться также на вопросе о так называемых «остаточных германцах» (остатках германского населения эпохи переселения народов), которые якобы должны были сыграть важную организационную и культурную роль па землях западных славян в качестве господствующего класса и т. п.[63] Как показала польская и отчасти немецкая критика[64], эти выводы опирались на проблематичный археологический материал. Что «остаточные германцы» не могут приниматься во внимание как фактор в генезисе Польского государства, признавал и А. Браккман[65]. Против существования остатков германских народов на землях западных славян говорят также результаты немецких археологических исследований, показывающие отсутствие древней германской колонизации, а также разрыв между ними и позднейшей волной славянской колонизации[66]{9}.
Попытку изложить концепцию норманнского влияния на славянских землях на основе всех археологических, ономастических и письменных источников сделал Г. Енихен[67]. Его книга была подвергнута суровой критике и немецкими, и польскими учеными, которые обвинили автора в отсутствии критицизма, в произвольности выводов, в осложнении и без того запутанных проблем[68]. Истины ради следует сказать, что эти недостатки произошли не по вине автора, а автоматически вытекали из принятой им концепции и логики развития аргументации, а не из объективных данных.