Археологические исследования и анализ «Повести временных лет» создают основу для пересмотра норманнской теории; однако прошло много времени, прежде чем ученые осознали значение новых достижений. В конце XIX – начале XX в. украинский историк Μ. Грушевский возродил антинорманистскую концепцию, близкую концепции Гедеонова. Автор не отрицал скандинавского происхождения варягов, но считал, что слово Русь первоначально обозначало киевскую землю полян[205]. Эта точка зрения имела определенное влияние на дальнейший ход дискуссии, несмотря на ее решительное неприятие норманистами[206]. Грушевский нередко пользовался сомнительными этимологиями и опирался на проблематичный, хотя и дополняющий положения Шахматова, анализ «Повести временных лет»[207]. Еще большей произвольностью, чем взгляды Грушевского, отличались другие построения начала века, связывавшие название русь с днепровскими славянами. Так, Л. Падалка доказывал, что это название происходит от этнонима рокс-аланы (что, по его мнению, обозначало белых или вольных аланов), живших по Днепру и смешавшихся со славянами[208]. По В. Пархоменко, первоначальные поселения полян, которые носили (скорее, получили из Византии) название русь, находились у Азовского моря; там еще ими правил Олег как князь тмутараканский, и только Игорь, после поражения в борьбе с Византией, перешел вместе со своим народом на Днепр[209]. Несмотря на произвольные выводы, Пархоменко все-таки исходил из материалов источников; но в дискуссии о начале Руси выдвигались также и неквалифицированные гипотезы, вроде происхождения руси от хорватов (Янушевский), от кельтов (С. Шелухин), от франков (Фритцлер) и т. п.[210]{30}. «Теории» подобного рода лишь тормозили развитие дискуссии.
Еще около 1930 г. антинорманисты не использовали важных объективных данных, какие им могла дать критика письменных источников, а также археологические исследования. И В. А. Мошии, подводя итоги 200-летнего исследования проблемы[211], признавал доказанным норманнское происхождение руси и Русского государства. Он основывался на местной русской традиции, на обозначении шведов в финском языке словом ruotsi (финском соответствии слову русь), а в греческих и западных источниках словом рос и считал, что основание Русского государства Рюриком в Новгороде было эпизодом в широкой норманнской колонизации на востоке. Другое дело, что он впал в определенное противоречие с предшествующими выводами, справедливо признавая слабое влияние скандинавской культуры на славян, поскольку ее уровень не был выше славянской, а варяжские отряды, не имеющие женщин{31}, вряд ли могли, расселяясь, создать устойчивые колонии[212]. Одновременно этот исследователь соглашался, что этимология слов русь и даже варяг выяснена еще недостаточно.
В приведенных выводах Мошина характерно выдвижение на первый план колонизации как существенного фактора, объясняющего причину решающей роли норманнов в создании Русского государства. Эта концепция не была новой. О колонизации, правда готской, на территории финских племен говорил уже Байер. Археологические материалы, собранные Арне, должны были подкрепить тезис о шведской колонизации. Некритичная интерпретация скудных археологических свидетельств порождала такие вымыслы, как гипотеза П. Смирнова о волжском русском каганате[213], и отнюдь не вела к выяснению процессов формирования главных центров русской государственности в Новгороде и Киеве. Тем более ценным должно было представляться с точки зрения норманнской теории обращение к топонимике, которое благодаря исследованиям Р. Экблума и особенно Μ. Фасмера и Е. А. Рыдзевской выявило относительно большое число названий скандинавского происхождения на русских землях. Оценкой материалов топонимики мы займемся дальше; заметим лишь, что и они не способствовали действительному упрочению норманнской теории.
