Уже почти два года не видел он жены и сыновей. Наир, которой едва минуло двадцать восемь лет, была еще очень красива, но, несмотря на радость свидания с горячо любимым мужем, с которым так редко доводилось ей видеться, на лице ее лежала тень какой-то внутренней перемены. Когда она думала, что муж на нее не смотрит, взгляд ее принимал выражение покорной грусти, – он тотчас это заметил и понял, что таково теперь привычное состояние ее души. Заметил он и скорбные складки, появляющиеся в уголках ее рта, едва лишь с него сбегала улыбка, и ему стало ясно: душа ее старится раньше тела. Он знал – почему, и сердце его наполнилось жалостью и нежностью к ней. Но разве он виноват, что такова жизнь и что Аллах захотел создать ее женщиной? Разве он хуже других мужей и делает что-нибудь такое, чего не дозволил Пророк? И сам не предпочел бы жить все время дома, если бы не родился воином и улусным князем?
Желая ободрить жену и сказать ей приятное, он привлек ее к себе и промолвил:
– Не грусти, птичка! Теперь я долго останусь с тобой, а если поеду в улус, то и тебя возьму с собой, и сыновей. Им уже надо привыкать к походной жизни.
Наир покорно прильнула к нему, лицо ее осветилось благодарной улыбкой, глаза молодо вспыхнули. Но сейчас же погасли: она уже изверилась в возможности такого счастья.
На Рустеме, которому было почти одиннадцать лет, взгляд Карач-мурзы часто останавливался с заметной гордостью. Это был рослый мальчик с большими карими глазами, похожий на мать. Черты его лица были еще по-детски расплывчаты, но уже и теперь можно было сказать с уверенностью, что он будет очень красив. Ловкий и наделенный природной грацией, он был предприимчив, смел и любознателен. Для него не было большего удовольствия, чем слушать рассказы отца о его походах, о полководцах других стран и о великих завоевателях прошлого.
Девятилетний крепыш Юсуф был, наоборот, застенчив и медлителен, он долго дичился отца, и склонности его еще трудно было определить.
Вскоре после приезда Карач-мурза купил сыновьям по маленькой, но настоящей сабле в нарядных, изукрашенных черненым серебром ножнах. Дарить мальчикам оружие, чтобы они с детства приучались владеть им, было у татар в обычае.
При виде такого подарка глаза Рустема вспыхнули радостью. Почтительно поблагодарив отца, он тотчас вынул саблю из ножен и как зачарованный впился взором в светлый волнистый узор, растекающийся по темному грунту клинка. Потом, упершись острием в пол, попробовал саблю на гибкость, щелкнул по ней ногтем и, прислушавшись к мелодичному, медленно замирающему звуку, восторженно воскликнул:
– Настоящий табан [286] !
– Верно, сын, – с удивлением промолвил Карач-мурза. – Я вижу, ты уже хорошо разбираешься в оружии.
– Я без ошибки отличу табан от гинды и от хорасана, – с гордостью сказал Рустем. – А ну, покажи твою, – обратился он к Юсуфу, который, не в пример брату, отнесся к подарку довольно равнодушно. – Ну, это нейриз, сразу видно: у него узор почти такого же цвета, как основа!
Весь день Рустем не расставался со своей саблей. Прежде всего он старательно принялся ее оттачивать и удовлетворился только тогда, когда она стала легко перерубать подброшенную в воздух тряпку. Затем ушел в сад и там до темноты рубил развешенные на нитках глиняные шарики и прутья, которые вставлял в особую, видимо, уже давно служившую ему подставку. Ложась спать, он положил саблю к себе под голову.
Утром, проснувшись рано и подойдя к открытому окну, Карач-мурза остановился как вкопанный: в саду на низкой каменной стене сидел тощий кот, весь поглощенный созерцанием стайки воробьев, опустившихся на соседнее дерево, а сзади с саблей в руке бесшумно подходил к нему Рустем. Еще миг – сверкнуло серебряное пламя клинка, и голова кота, завертевшись в воздухе, упала на землю.
– Зачем ты убил кота? – строго крикнул Карач-мурза, несмотря на овладевшее им возмущение, подсознательно отмечая про себя мастерство удара.
– Как зачем? – удивился Рустем. – Чтобы научиться!
– Учиться надо так, как ты учился вчера. Ты учишься быть воином, а не мясником!
– На войне надо будет рубить головы. И я хотел попробовать, как рубится настоящая голова.
– Вот на войне и будешь пробовать! Там каждый, рубя чужие головы, может потерять свою, и каждый имеет возможность защищаться. А ты убил беззащитное животное.
– Это чужой кот, – пробормотал смущенный Рустам.
– Все равно. Он тебе ничего плохого не сделал, и Аллах дал ему жизнь не для того, чтобы ты ее отнял.
«А разве тем людям, которых я буду убивать на войне, жизнь дал не Аллах?» – хотел возразить Рустем. Но, вспомнив, что с отцом нельзя спорить, он покорно ответил:
– Хорошо, отец, я больше не буду рубить котов.
– Ну а ты? – спросил Карач-мурза у Юсуфа, который, стоя сбоку, молча наблюдал за происходившим. – Тебе не жалко кота?
– Нет, – подумав, ответил мальчик. – Кот убивает птичек, а Рустем убил кота. Так ему и надо!
– Гм… Это не одно и то же: кот убивает птичек, чтобы их съесть, потому что Аллах определил ему питаться птичками и мышами. А Рустем убил кота зря. Ну а птичек тебе жалко?
