— То-то же. Эй, хозяйка! — кликнул Онофрий жену. — Неси-ка нам вина, из той корчаги, что лонись купцы подарили. Пировать будем, а разговор у нас не короткий.
Длинный вышел разговор. Все выпытывал Онофрий, какое такое дал ему князь поручение. А Житобуд хоть и был пьян, хоть и языком едва ворочал, но все дураком прикидывался и ни о чем не проболтался. Уж очень хотелось ему получить тысячу, а через Онофрия все может полететь к бесу: болтлив Онофрий — завтра же всему Киеву разблаговестит.
— Не узнаю я тебя, Житобуд, — зудел захмелевший Онофрий. — Обличьем вроде бы все тот же: страхолюд, а не человек. Зато язык у тебя будто закаменел. Аль рассказать нечего?
— Чего ж рассказывать-то — делал удивленные глаза Житобуд. — Ты у князя первый человек, тебе и без меня все ведомо.
— Что ведомо, то ведомо, — хорохорился Онофрий. — Да вот от тебя ничего не слышу.
— Еще услышишь, — пообещал Житобуд.
Утром раненько, только первые петухи пропели, только поползли через ворота в город возы, кликнула его к себе княгиня.
Шел Житобуд в Гору, весь светился от радости. В терему встретила его раскрасавица девка, провела в княжеские покои. Оставив наедине с Васильковной, тихо удалилась.
Житобуд упал на колени, коснулся пола лбом. Княгиня приветливо указала ему на лавку. Житобуд сел на самый краешек, вытянул шею, боясь пропустить словечко.
— С приездом тебя, Житобуд, — певучим голосом проговорила княгиня. — Со счастливым возвращением.
— Благодарствую, матушка, — сказал Житобуд и снова навострил уши.
— Ну, сказывай, каково ездил, передал ли грамотку?
— Грамотку твою и князеву передал, сделал все, как было велено, — с готовностью подтвердил Житобуд.
— А с князем Юрием виделся ли? — испытующе допрашивала она его.
— Виделся и с князем Юрием.
Васильковна подалась вперед, пальцы ее сжали подлокотники кресла.
— Ну как, здоров ли он? — спросила дрогнувшим голосом.
— Здоров и тебе того же желает. А на грамотку твою велел так сказать: пойдет Роман на Владимир, — он помешкал, морща лоб, как бы чего не спутать, — пойдет, сказывал, Роман на Владимир — я Всеволоду не подмога. Хватит и того что вместе с ним скидывал Ростиславичей. На то и была воля Святославова. И нынче великий князь — в Киеве.
Евдокия облегченно вздохнула и откинулась в кресле. Ответ Юрия понравился ей. Да иначе и быть не могло. Уж не раз дивилась она терпению молодого князя.
А Житобуда нужно отблагодарить. Вон как сверлит ее глазами — не из одной только верности пробирался в Рязань да Владимир, рассчитывал и на награду.
Сняв с пальца перстень с желтым камушком, протянула его Житобуду.
— Вот тебе, сотник, на счастье. А князь за наградой тоже не постоит. Ступай.
И она отвернулась к окну. Житобуд тихо вышел за двери, где его уже ждала та самая девка, что встречала в сенях. Девка улыбнулась ему и повела за собой.
Ликующий Житобуд похвастался перстнем перед женой. Глаза Улейки заблестели: и вправду, стал ее страхолюд большим человеком. Этакими-то подарками князья зазря не разбрасываются.
Взяла у Житобуда перстень, примерила на свой палец — в самый раз. Сказала мужу:
— Тебе-то мал перстенек.
— Ловка, — почесал Житобуд затылок.
Вечером Улейка сама выставила ему целую ендову меду.
— Вишь, для тебя сберегла, а ты — Онофрий, — приткнулась она к нему бочком.
Житобуд выпил чару и обнял жену. И вовсе не злая у него Улейка. Баба как баба.
Хорошо дома. Благодать!
В грязник повсюду на Руси справляют свадьбы. Гуляли свадьбы и во Владимире. И были они особенно веселыми и хмельными: по старому поверью, снег на первый день праздника — к счастью для обрученных.
Еще с вечера было тепло, даже дождя не предвиделось. А ночью сошлись над городом тучи, подул холодный ветер, и к утру улицы стали белым-белы.
Стар и мал — все высыпали на волю; на площадях толпы, веселый смех, скоморохи. На валы вскарабкивались ребятишки с санками, играли в снежки — румяные, счастливые.
Мария не могла выйти на прогулку — тревожная тяжесть в животе приковала ее к постели. Ребеночек шевелился под сердцем и просился на волю. Княгиня прислушивалась к толчкам, растерянно улыбалась. В окна струилось беловатое сияние, у ног Марии сидела Досада и рассказывала, о леших, которые на грязнихи перестают бродить по лесу, а со злости ломают деревья, загоняют всех зверей по норам и сами проваливаются сквозь землю.
Любила Мария сказки и особенно вот эту — о хитром мужике, который подглядел лешачьи проказы.
