«В различных традициях, — писал Рене Генон, — часто упоминается о таинственном наречии, именуемом „язык птиц“: название явно символично, так как само значение, придаваемое знанию этого наречия как прерогативе высокого посвящения, не позволяет понимать его буквально […] Кроме того, мы видим, что герои-победители дракона, как, например, Зигфрид нордического предания, также понимали язык птиц; и это позволяет легко понять символику, о которой идет речь. В самом деле, победа над драконом своим следствием имеет тотчас же даруемое безсмертие, символизируемое каким-нибудь предметом, доступ к которому сторожил дракон […] Именно эта связь олицетворяется способностью понимать язык птиц; и действительно, птицы часто выступают символами ангелов, то есть именно высших состояний […] В средневековом символе Peredixion (испорченное Paradision) можно видеть птиц на ветвях дерева и драконя у его подножия. В исследовании символики „райской птицы“ (Le Rayonnement intellectuel. Май-июнь 1930) М.Л.Шарбонно-Лассей воспроизводит скульптурное изображение этой птицы в виде головы с крыльями, то есть именно в той форме, в какой часто изображаются ангелы […] А птицы таким образом играли роль „вестников“, аналогичную той, что обычно приписывается ангелам (откуда и само их имя, потому что именно таков смысл греческого слова angelos), хотя и рассматриваемым в очень низком аспекте».
Вплоть до беззаконной жертвы, приносимой Криве-Кривейте под занменитым «романовским» дубом, а, может быть, даже и в «Кукуевой башне»… О чем здесь может идти речь? Исследователь язычества Ю.П.Миролюбов говорит о «птичьем молоке», секретом изготовления которого владели славяне Западной Пруссии и балтийского побережья.
«В сказках достаточно часто речь идет о Птичьем Молоке; то его надо доставать, чтобы вылечить больную Царевну, то пресыщенный всякой снедью Царю, желая сделать невозможный подвиг, приказывает Ивану Царевичу привезти Птичьего Молока, то Царские Сыновья, поехавшие за диковинками, привозят один то, другой другое, а третий Птичье Молоко».
По— видимому, речь идет о том, что в средневековом естествознании именовалось materia prima или субъект философов, владение которым и давало понимание «языка птиц» (отсюда и название Кукуевой башни) и «дар язычен», собственно, и породивший именование «Ведевутова внука» Кобылой. Речь идет, конечно, о средневековой Кабале -не путать с каббалой! — общей для всей аристократии того времени.
«Всецело фонетическая по своей природе, — писал Эжен Канселье, — кабала образует тайный язык, завексу над которым приподнял Грасе д’Opce, а затем и Фулканелли в двух своих трудах. Основанный на более или менее совершенной тождественности звука, этот язык соотносим со всеми язчками мира благодаря их связи с языками материнскими».
Еще раз необходимо указать на «ключ к уразумению», который не только поможет «различению духов», но и откроет двери «царска дворца затверста».
Эжен Канселье писал:
При этом не следует путать нашу кабалу (cabale) и чисто гебраическую каббалу (Kabbale); дабы различить их, достаточно указать на ризличие корнесловия этих понятий: первое происходит от греческого kaballes, то есть конь (фр. cheval, исп. caballo и т.д. — В.К.), в то время как второе — от еврейского kabbalha — традиция. Правила и обычаи, духовные и мирские, древнего рыцарства (кавалерии, конного строя) имеют прямое отношение к кабале, использовавшейся часто при герметическом воспевании родового герба».
Cтановится совершенно понятно, почему Кобылу (то есть Кабальеро или Шевалье) называют мужем честным и знатным. «Чести» означает не только соблюдать правила, но и чтить, почитать, то есть быть человеком книжным, любомудром, философом (в средневековом смысле), то есть знатгным — знающим, владеющим знатьем, переходящим из рода в род, как это было у наследников Вейдувута. Характерно и весьма значимо при этом, что принять латинство они отказались и оборонялись от «крыжаков», а в Православие перешли с легкостью. Почему? Выскажем догадку. Потомки жрецов, имевших вполне реальное, более того, личное отношение к принесению жертвы, могли отказаться от нее, только поверив в Жертву Истинную. Укажем на аналогичный эпизод с обращением в Християнство иудея-врача из Жития Василия Великого. Иначе говоря, они могли принять Християнство, только опытно познав, что безкровная жертва победила приносимую ими. В латинской мессе они не опознали жертву предвечную. Архимандрит Киприан (Керн) писал:
