— Покрасовела еще боле, Алена Акинфиевна. Знал бы, когда впервой тебя увидел, что в такую ненаглядень вырастешь, тогда б еще тебя в жены выпросил.
— Что ж потом не выпросил, о прошлом лете? — дыша всей грудью, молвила она.
— Поздно. Не по нраву я стал твоему родителю, воинскому голове Истратову.
Хоть и не сводил с нее прямого взгляда, Алене почудилась в его словах заминка — будто и правду сказал, да не совсем.
— А нонече мне батюшка с матушкой велят замуж идти, — с неожиданной для самой себя покорностью сказала она. Будто смирилась?
Но жадно смотрела на него — дрогнет ли хоть что-то в лице? Не дрогнуло. Напротив, точно расслабилось в нем что-то. Оглядел ее снова всю целиком и остался равнодушен. Поскучнел будто бы.
— Ну и иди, — прозвучало жестко.
— Да ведь как тебя забуду? — вскрикнула, чуть не плача.
— Забудешь, как всякая баба.
Алена замотала головой, брызнув слезами, и бросилась ему на грудь. Едва доставая макушкой до верхней петлицы кафтана, затормошила:
— А ты, Митенька, увези меня увозом! Свадьбу-то скоро готовят, на после Петропавлова дня. Батюшка с караульным отрядом опять скоро в Пустозерск идет на полгода, и допрежь того меня под венец поставить хочет. А увезешь — попа сыщешь сговорчива, обвенчаемся, в ноги кинемся батюшке с матушкой — простят!..
Не отстраняя ее, но и не беря в руки, Хабаров охладил девичью страсть словно пригоршней льда:
— В поход опять иду. Новую рать собираю на Каянь. Не до тебя, Алена Акинфиевна, станет теперь.
В ответ она с жаром принялась топить его лед:
— Спрячешь меня до времени, пока вернешься, а я ждать буду!
— Да ведь негде. Не здесь же тебе избушку поставить, — усмехнулся служилец. — Не к самоединам в вежу тебя запихнуть. Не в корельских болотах утаить.
— А в Кандалакше-то, бают, двор себе поставил? — из последних сил надеялась она, рабски заглядывая ему в глаза.
— Прознали уже, — с новой усмешкой качнул головой Хабаров. — Ты, Алена Акинфиевна, как считаешь — отец твой про тот мой двор перво-наперво не подумает? Налетит, пока меня и моих людей не будет, тебя в охапку, а двор, чего доброго, пожжет от обиды.
Девица утерла кулаком слезы, рывком отстранилась.
— Да что ж я. Навязываюсь, ровно холопья дочь, без стыда. Будто соромная девка. — Она гордо вздела голову. — Видно, не люба тебе стала...
— Уж нешто тебе жених так противен? — удивлялся ватажный атаман.
— Век бы не видать его!..
— Кто ж таков?
— Государева тиуна Палицына сын, Афанасий Иваныч.
— Вот чудеса... — закаменев внутренне и наружно, глухо вымолвил Хабаров.
— Зимой с Москвы гонцом от великого князя прискакивал, привозил грамоты тиуну. Тогда и положил на меня глаз. Теперь сызнова примчал, жениться. Заберет меня отсюда навеки... и уж не видеть мне тебя боле, Митрий Данилович. А помнить буду.
Она отступила еще на шаг и поклонилась большим обычаем, глубоко в пояс. Покрыла платком голову.
— Постой, Алена Акинфиевна. — Служилец был удручен и нахмуренно изумлен, почти растерян. — Я же его, Афоньку этого, пятилетним глуздырем помню... В доме Палицына в Москве жил тогда... родней дальней... И он — тебя...
Боярышня невесело усмехнулась.
— Теперь-то он не глуздырь, а дюж молодец. Брови соболины, взор орлиной, ростом мало тебе уступит. И богат, и при государевом дворе служит...
— Ну что ж. — Хабаров справился с собой, повел плечами, будто сбросил что тяжелое. — Попрощаемся, Алена Акинфиевна.
Мягко шагнул к ней и взял обеими руками за голову, поднял лицо. Наклонился к губам. Целуя долго-долго, стянул с нее платок, запустил пальцы в заплетенные волосы, разворошил.
— Сладко-то как... — Алена едва сумела оторваться и замерла с зажмуренными глазами. — Ажно голову повело...
Вдруг прямо над ними взрезало тишину ельника. С тяжелым хлопаньем пронеслось что-то черное и в вышине заграяло мерзким вороньим голосом.
Вскрикнувшую Алену от внезапной жути бросило и тесно прижало к Хабарову. Он подхватил ее на руки, легко поднял и понес. Ей было все равно — куда и зачем, только хотелось, чтобы мгновенья эти никогда не закончились. Чтобы так всю жизнь и прожить, и умереть — уткнувшись лицом ему в грудь, доверчиво отдав ему душу...
Он сорвал с себя епанчу из нерпичьей кожи и бросил на мох под елями. Незаметно, будто сами собой расстегнулись пуговицы девичьей однорядки и петлицы его кафтана.
В безмолвии заповедного ельника было слышно лишь громкое, прерывистое дыхание.
Алена тихо вскрикнула и быстро, часто задышала открытым ртом. Глаза распахнулись широко, одновременно жалобно и удивленно...
— Теперь ты знаешь, что делать?
Так спросил, будто бы ничего и не случилось — ровно, отстраненно.
Алена лежала полубоком, почти на животе, Спрятав лицо в плаще. Молча мотнула растрепанной головой. Он не продолжил, и она спросила:
— Что теперь будет, Митенька?
Хабаров, неподвижно лежавший рядом, откинув на мох правую руку, медленно заговорил:
— Пойди к отцу и проси, чтоб позвали бабу из тех, которые тебя сватали. Пусть проверит, цел ли товар...
Алена сжалась, подтянув колени.
