— А еще чему? — спросил я, прищурившись. — Не только же этому она тебя учила?
Он хмыкнул, улыбнулся, будто вспомнил что-то теплое.
— Учила следы читать, княже, — сказал он. — Где конь прошел, где человек споткнулся, где кровь свежая, а где старая. Учила язык держать — молчать, когда надо, и говорить, когда врагу в башку влезть нужно. Хитрости ее — как река, глубокая, течет тихо, а дна не видать.
Я смотрел на богатыря, который стоял передо мной с топором в руках. Веслава вложила в него свои умения и это делало его опаснее. Лазутчик, следопыт, тот, кто видит то, что другие пропускают. Я сжал кубок в руке, череп смотрел на меня, будто подначивал: думай, Антон, думай, что с этим делать.
— Полезное дело, — сказал я. — Лазутчик — это глаза, которых у меня нет. Ты будешь моими глазами?
Он кивнул.
— Буду, княже. Где скажешь, туда пойду. Что прикажешь, то увижу, — ответил он.
— А что еще можешь?
Он усмехнулся, уголком рта.
— Веслава учила не только видеть да слушать. Учила резать тихо, чтобы ни одна собака не гавкнула. Учила в тени жить, чтобы враг не знал, откуда удар пришел. Хочешь — найду, хочешь — зарежу. Скажи только, кого.
Я медленно кивнул. Куря. Этот степной гад ушел. Я отпустил его, сказал «иди», но пощады ему не обещал — ни словом, ни взглядом. Он сам не спросил, не вымолил. Куря знал слишком много. И если он доберется до своих, до печенегов, что затаились в степи, то эта тварь еще вернется, с саблей в руке и злобой в глазах. Но не это главное. Месть за Святослава. Вот что меня больше всего терзало.
— Есть дело, — сказал я, прищурившись. — Куря. Хан печенежский. Ушел, но недалеко. Найдешь его?
Алеша хмыкнул, будто предвкушал охоту.
— Найду, княже, — ответил он, топор в руке качнулся, будто сам просился в бой. — Хромой, кровью истекает. Далеко не уйдет.
Я сжал кубок крепче, череп смотрел на меня, будто подначивал: давай, Антон, режь корень, пока он не пустил побеги. Куря не спрашивал пощады, не вымаливал ее на коленях, не клялся в верности. Он просто ушел, думая, что я слабак, что дам ему жить.
— Не просто найти, — сказал я Алеше. — Убить. Чтобы не вернулся. Чтоб печенеги его не нашли, не подняли вой. Сделаешь?
Он хищно оскалился.
— Сделаю, княже. В тени его возьму, тихо, как Веслава учила. Ни крика, ни следа. Только кровь в траве останется.
Я кивнул. Куря был ошибкой, что я мог исправить. Я не обещал ему жизни, не клялся перед богами, не давал слова княжьего. Он ушел, потому что я позволил, но это был не конец — это был шаг перед концом. Алеша был моим клинком, который догонит его там, где степняк думал, что спасся.
— А если сделаешь, сотником лазутчиков станешь. Не просто воин, а глаза мои, что видят за стенами, за лесами. Сотня таких, как ты, мне нужна. Согласен?
Он замер, его глаза расширились.
— Согласен, княже, — ответил он с хищным блеском в глазах.
Я выдохнул.
— Иди, — сказал я коротко, кивнув в сторону, где скрылся Куря. — И вернись с делом сделанным.
Алеша кивнул. Еще раз хищно оскалился и он шагнул в дым. Я смотрел ему вслед.
Я стоял на выщербленных камнях стены Новгорода, провожая взглядом Алешу. Топоры в моих руках отяжелели, налились свинцом, кровь с лезвий стекала и лениво капала в грязь. Плечо натужно ныло, обрубок стрелы торчал, напоминая о себе при каждом движении. Ветер гнал дым в лицо, а уши заложило от криков, от лязга железа, от хрипов умирающих.
Битва кончилась. Тишина навалилась.
Я шагнул вдоль стены, поршни чавкали в кровавой жиже, цеплялись за какие-то обрывки ремней, за куски плоти, валяющиеся под ногами. Я шел медленно, не торопился — куда теперь спешить? Все, что можно было зарубить, уже зарублено, все, что можно было потерять, уже потеряно. Камни под ногами были скользкими, будто кто-то нарочно их маслом полил, а может, это кровь так густо легла, что не впитывалась больше в трещины. Я смотрел по сторонам — справа обугленные остатки телег, слева чья-то рука в кольчуге торчала из-под щита, пальцы скрючены, будто до последнего цеплялись за жизнь.
Впереди открывалось поле, усеянное трупами. И тяжелый запах, железный запах крови, смешанный с гарью и конским потом. За эти месяцы на Руси я столько раз дышал смертью, что она стала как родная.
Я дошел до места, где бой был самым жарким. Тут стена выщерблена сильнее — стрелы торчали в кладке, как иглы в подушке, а внизу, под ней, все было завалено телами. Печенеги, варяги, новгородцы, мои дружинники — все перемешались в этой мясной каше, и не разберешь уже, кто чей. Стоны доносились отовсюду, слабые, надрывные, будто кто-то еще цеплялся за жизнь, не хотел отпускать ее в холодные лапы богов, которые тут хозяйничали. Кто-то звал мать, кто-то бормотал молитвы — слова путались, тонули в хрипах. Я остановился, вслушиваясь. Сквозь этот гул пробилось что-то странное — бульканье, тихое, но настырное, будто вода из пробитого бурдюка вытекала. Пригляделся. Под брюхом мертвого коня, рухнувшего прямо у стены, шевелилось что-то. Ноги коня задрались кверху, одна перерублена. Все было в крови.
