Он разослал гонцов по окрестным селам и погостам с княжеским указом о наборе ратников. Одного человека с трех дворов, годного к службе, с собственным оружием, если есть, или с обещанием выдать казенное. За службу полагалось жалованье — новыми железными жетонами, разумеется.
В самом Киеве он устроил смотр имеющейся дружине — и своей, пришедшей с севера, и местной, киевской, подчиненной Илье Муромцу. Результаты были неутешительными. Киевская дружина была невелика, многие опытные воины погибли со Святославом или ушли с другими князьями. Остались в основном ветераны да необстрелянная молодежь. Дисциплина хромала. Добрыня начал с жесткой муштры, гоняя дружинников с утра до вечера.
Набор рекрутов шел тяжело. Киевляне неохотно отпускали сыновей и работников на службу неведомому северному князю против неведомого (а может, и выдуманного, как шептались некоторые) врага. Многие пытались откупиться. Добрыне приходилось действовать жестко.
Постепенно войско начало собираться. На княжеском дворе разбили лагерь для новобранцев. Худые, плохо одетые мужики из сел, городские ремесленники, вчерашние подмастерья — разношерстная толпа, которую предстояло превратить в боеспособную единицу. Добрыня разделил их на десятки и сотни, назначил командиров из своих опытных дружинников и начал обучение. Основы строя, владение копьем, топором, а кто побогаче и мечом, стрельба из лука. Работа шла со скрипом. Люди не привыкли к воинской дисциплине, роптали на тяжелые тренировки и скудную кормежку.
Именно на почве организации войска и начались первые серьезные трения между Добрыней и Ильей Муромцем. Илья, как главный воевода Киева, считал всю военную сферу своей вотчиной. Он привык сам набирать и обучать дружину, подчиненную только ему и княжичу Ярополку. А тут появился тысяцкий, присланный Антоном, и начал командовать, устанавливать свои порядки, муштровать его людей, набирать какую-то новую рать, подчиненную напрямую Великому князю.
Илья не мешал открыто, но его недовольство чувствовалось во всем. Он отдавал приказы своим дружинникам, порой противоречащие указаниям Добрыни. Он скептически отзывался о методах обучения новобранцев. Он оспаривал распределение оружия и припасов. Его люди, чувствуя настроения своего воеводы, тоже относились к Добрыне и его северянам с прохладцей, порой доходило до мелких стычек и ссор.
Добрыня понимал, что такое положение дел недопустимо. Раскол в командовании перед лицом надвигающейся угрозы — это прямой путь к катастрофе. Нужно было расставить точки над «и». Он решил поговорить с Ильей напрямую, а если не поможет — идти к Ярополку и требовать четкого разграничения полномочий. Время поджимало, а внутренние распри съедали драгоценные дни. Конфликт назревал, и Добрыне предстояло его разрешить, пока не стало слишком поздно.
Терпение Добрыни лопнуло на пятый день муштры новобранцев. Он приказал сотне городских ополченцев, которых только вчера поставили в строй, отработать простейший маневр — перестроение из походной колонны в боевую линию, «стену». Учил их сам, показывал, объяснял доходчиво. Но когда он отошел на другой конец плаца, чтобы проверить стрельбу лучников, сотня тут же рассыпалась. Часть мужиков просто бросила тяжелые щиты и копья, усевшись на землю, другие затеяли перебранку. А десятник из старой киевской дружины, приставленный Ильей Муромцем для «помощи» Добрыне, стоял рядом и даже не пытался навести порядок, лишь ухмылялся в бороду.
В тот же день выяснилось, что часть заготовленных для новобранцев кожаных доспехов — простейших курток, усиленных пластинами — куда-то исчезла со склада. Кладовщик, старый служака Ильи, только развел руками — мол, знать не знаю, ведать не ведаю, может, мыши съели. Добрыня понял: это уже не просто недовольство, это тихий саботаж. И исходит он, если не напрямую от Ильи, то с его молчаливого одобрения. Так продолжаться не могло. Каждый потерянный день приближал катастрофу.
Он разыскал Илью на городской стене, у Лядских ворот. Воевода стоял, оперевшись могучими руками на зубчатый парапет, и смотрел вдаль. Рядом с ним застыли несколько его самых верных гридней.
— Воевода, нам нужно поговорить, — подошел Добрыня, его северные дружинники остановились поодаль.
Илья медленно обернулся.
— Я слушаю тебя, тысяцкий.
— То, что происходит — недопустимо, — начал Добрыня без обиняков. — Твои люди мешают подготовке войска. Приказы Великого князя саботируются. Оружие пропадает. Новобранцы остаются без должного присмотра. Это измена или глупость, воевода?
Илья выпрямился. Ростом он был выше Добрыни, шире в плечах, и сейчас казался несокрушимой скалой.
— Мои люди верны Киеву и княжичу Ярополку, — ровным голосом ответил он. — Мы знаем, как защищать этот город. Мы делали это не раз. А твои порядки, тысяцкий, чужды нам. Твоя муштра ломает людей, а не учит. Твои железные деньги никому не нужны. Ты пришел сюда командовать, не зная ни наших обычаев, ни наших воинов.
