Русь. Том II полностью

Авенир несколько времени смотрел на Александра Павловича, как смотрит инквизитор на свою жертву или как великий судья, от которого зависит, выпустить дух из человека или даровать ему жизнь.

— Народ любили? — спросил он наконец.

— Конечно, любил, — сказал сконфуженно Александр Павлович.

— Спите спокойно. Но памятуйте о том, что всё-таки и вы виноваты, виноваты уже тем, что есть тысячи и миллионы, которые не могут стрелять ради собственного удовольствия уток, как стреляли их вы. И благодаря тому, что вы стреляли, они не могли стрелять.

— Мы-то тут при чём? — сказал Федюков. — Мы им не мешали.

— Ещё бы вы мешать стали. Вы мешали уже тем, что существовали.

— А вы?

— И я! Смело и честно это говорю. — Авенир ударил себя кулаком в грудь. — Боже! — воскликнул он, — вот я говорю это, а у самого слёзы готовы пролиться: где вы найдёте такой народ, который во имя высшей справедливости готов каждую минуту принести себя на заклание! Где, спрашиваю? Я сейчас только обратил внимание на то, что ведь я против себя же говорю, против своих же интересов, но во имя высших интересов всемирной, всечеловеческой, вселенской правды. Но это и не моя доблесть. Это — нация во мне говорит, а нация знает свою миссию, Простой или рябиновой? У вас, Федюков, спрашиваю.

— Простой. — Федюков хмуро посмотрел на бутылки.

— Простой или рябиновой? Александр Павлович, у вас спрашиваю. Что вы оба как в воду опущенные? Неужели расчёт? Неужели тревога за своё имущество, за свой покой и беспечальное существование? Неужели ни грана энтузиазма?

— Да нет, я ничего, — сказал Александр Павлович, попытавшись даже улыбнуться, но улыбка вышла несколько натянутой.

— Вот именно — вы ничего. Как это характерно для интеллигента. Ни тёпел, ни холоден. Именно — ничего. Ни туда, ни сюда, — говорил Авенир, работая вилкой и накладывая на тарелки гостям закусок — каких-то маленьких маринованных рыбок. — Мой символ веры сейчас краток и ясен, как кристалл, — сказал он, зацепив гриб на вилку и обращаясь к гостям. — Символ веры моей говорит, что все мы виноваты, что пришёл час расплаты, что в основу новой жизни положены самые высшие принципы, которые только имеются у человечества, — полная свобода, полная терпимость, полное отсутствие насилия и водворение на земле правды… чуть не сказал правды божьей… да оно в сущности так и есть, если это понимать не в поповско-церковном смысле, а в смысле самой высшей правды. И моё страстное желание, чтобы поскорее за Германией последовали и другие. Всё на воздух! Перетрясти тугие сундуки. Именно у тех, у толстокожих, которые не только вины своей перед миром никогда не чувствовали, а считали себя вправе пользоваться всеми благами жизни и эти блага ставили превыше всего. Вот бы я кого… с живых бы шкуру спустил!

— А что же Марья Петровна и дети не обедают? — спросил Федюков.

— После поедят, успеют, — сказал Авенир, разгорячённый собственными словами. — Да, вот вам и культурная Европа, а в один момент оказалась на тысячу верст позади нас. Вот тебе и непросвещённый серый русский мужичок, который утверждает на земле высшее человеческое право.

— Однако князя-то спалили…

— Утечка!..

— Вам бы в самую крайнюю партию записаться, — сказал Федюков, намазывая с хмурым видом горчицу на кусок холодного мяса, — теперь, говорят, есть такие, как раз бы вам подошло.

— Мне в партию?! — подскочил Авенир. — Нет, голубчик, не родилась ещё такая партии, которая бы подошла мне. В шорах и по указке я ходить никогда не буду, в собственной узости никогда не распишусь! Запомните этот момент, говорю это, держа гриб на вилке, а вы скорчили рожу от горчицы. В это время. Запомните!

— Фу! Это чёрт, а не горчица! — сказал Федюков, не ответив на первую половину фразы Авенира.

— Жена сама делает. Ну, великое время переживаем, вы отправляйтесь домой, довольно вам есть, а я сейчас лечу в город, ибо сон жизни окончен! — сказал хозяин, вставая и отодвигая с шумом стул, так что Александр Павлович, только было ухвативший большой кусок мяса, должен был с виноватым видом, давясь, спешно прожёвывать его уже на ходу.

Гости, одевшись, вышли на крыльцо. Авенир, велев запрячь лошадь, тоже вышел к ним на крыльцо так странно одетый, что Федюков и Александр Павлович даже разинули рты от удивления. На нём была солдатская шинель и рваная, солдатская же, шапка с тесёмочками из искусственного барашка.

— Купил у кузнеца, и не из каких-либо гнусных расчётов. Мне сейчас противна всякая одежда, которая отличает меня от народа. Хочу слиться не только внутренне, но и внешне. Прощайте!