В то лето я впервые в жизни поняла, что ничего особенного во мне нет. Я обыкновенная. Такая же, как все. И мои чувства могут быть столь же глупыми.
Накинув ветровку прямо на пижаму, я вышла на улицу и сразу увидела его. Он и правда был на крыше, такой серьезный и задумчивый, и, словно нарочно, выбрал позу врубелевского демона, как будто бы кому-то невидимому позировал.
– Эй, можно к тебе?! – крикнула я снизу.
Он помог мне подняться.
Мы подружились так быстро, как возможно, наверное, только в нежном возрасте. Почти каждую ночь Вениамин бросал камушек в мое окно, и это был сигнал – пора выходить. Лу давала мне с собой клубнику и термос с травяным чаем. Мы часами болтали на крыше, а однажды я даже уснула на его плече.
Мне-то было всего тринадцать, а вот в теле Вени уже вовсю бушевали тестостероновые бури. Однажды он наклонился и поцеловал меня, прервав на полуслове. А потом заметил удивленно:
– Ого, а ты хорошо целуешься! Ничего себе, какие пошли нимфетки.
Я промолчала – мне нравилось казаться опытной. Это закон природы: чем ты моложе, тем более прожженной хочется казаться. В четырнадцать ты придумываешь воображаемых партнеров, а в двадцать пять врешь мужчине, что он у тебя третий (честное слово, я знаю живых настоящих женщин, которые так и делают). К шестидесяти же в тебе и вовсе просыпается викторианская леди, которой претят даже чужие короткие юбки, и ты уже скорее по привычке, чем ведомая темной страстью, шипишь им вслед, почему-то напрочь забыв о том, что в юности и сама гуляла по крышам.
Да, впервые в жизни я была влюблена.
Мы проводили вместе почти все время – на стареньких велосипедах уезжали в сторону Оки, пытались искать грибы в местных хилых рощах, собирали полевую мяту и зверобой для моей Лу, строили шалаш, пекли картошку и вслух читали друг другу гоголевского «Вия» и толстовского «Упыря».
Это была идеальная детская любовь.
Но даже тогда, в жалкие тринадцать лет, я не мечтала о том, что у нас может получиться «вечная чистая любовь». Наверное, Лу была отчасти виновата в том, что я стала такой циничной.
Меня охотно принимали в доме Вениамина, его родители находили забавной некрасивую, но остроумную девочку, которая любила рассуждать о жизни и умела так амбициозно мечтать.
А я смотрела на его родителей – молчаливого папу и моложавую красивую мать – и понимала, что они построили вокруг себя именно такой мир, от которого Лу всю жизнь пыталась меня уберечь. Отец зарабатывал деньги, мать занималась домом. Хотя оба учились в медицинском, и говорят, ее считали более перспективной. Но она сочла нужным принести эту «женскую» жертву. Она была идеальной хозяйкой – пекла прекрасные пироги, делала французский омлет в духовке и даже на даче придумывала гурманские изыски вроде лукового супа. Сама же ела как птичка. «У меня есть мечта – всю жизнь прожить в одном размере!» – говорила она. Однажды я не выдержала и ответила: «У меня тоже есть мечта – изобрести лекарство от ревматоидного артрита!» Мне кажется, ей стало неловко. Но мне было всего тринадцать, и я еще не умела делать скидку на чувства других людей. Лепила все как есть.
Отец Вени однажды рассказал, что в детстве ему тоже нравилось забираться на крышу. Телескопа у него не было, но он смотрел на звезды просто так. И мечтал о том, чтобы каждая мерцающая точка была населена живыми существами – на какой-то звезде живут огромные говорящие коты, а на другой – злые карлики.
Иногда я смотрела на Веню и думала – как, когда, в какой момент это случится? Как это вообще с ними происходит? Совершенно точно это социальная программа, а не генетическая. Как милые романтичные мальчики, мечтатели и пираты, превращаются в домашних тиранов? Почему в детстве они влюбляются в девчонок, которые способны бок о бок съехать с ними на велике с пригорка, разбить коленки, а потом все лето гордиться боевыми ранами? А когда такие пираты взрослеют, они почему-то выбирают принцесс, нежных и ранимых инопланетянок, которые будут смеяться даже их глупым шуткам и печь для них булочки к завтраку?
У каждого мужчины есть волшебная палочка, которая помогает ему чувствовать если не власть в полном смысле этого слова, то хотя бы принадлежность к особенной, привилегированной касте. Это талисман силы – каждый, кто прячет волшебную палочку в штанах, считает себя вправе шутить о блондинках за рулем, женской логике и бабьей доле.
Однажды на моих глазах развернулась такая сценка. Дело было на чьем-то дне рождения, собралась разномастная компания, все пили «Блади Мери» и говорили обо всем подряд. И вот одна женщина обмолвилась, что любит прозу Айрис Мердок, на что кто-то из мужиков, глотнувший лишнего, немедленно отреагировал отповедью: мол, женская проза – это сопли в сахаре, обсуждать ее всерьез не имеет смысла.
Женский мозг легче мужского, это доказано наукой. Женщина по определению не может создать гениальное произведение искусства, о чем свидетельствует вся история человечества. Она всегда обречена быть ремесленником от творчества. Бабы – дуры потому что.
