Маневрировал, где-то уступал, правил посредством указов, пытаясь расколоть оппонентов, так или иначе работал с непримиримым парламентом. Столыпину было легче, чем Ельцину. Во-первых, судьба послала ему необыкновенную удачу: самых крутых из оппонентов (крайних левых), как среди эсеров, так и среди социал-демократов, в Думе не было. На его счастье они бойкотировали выборы. Во-вторых, Основной закон империи, дарованный царем народу 6 мая 1906 года, был, по сути, «псевдоконституцией» (по выражению Макса Вебера). Царь сохранил за собой полный контроль над внешней политикой и вооруженными силами, над императорским двором и государственной собственностью, сохранил даже титул самодержца. Правительство несло ответственность перед ним, не перед Думой. Больше того, в перерывах между сессиями царь, то есть Столыпин, мог издавать рескрипты, имевшие силу законов. Короче, поле для маневра имелось. Тем более что с либералами было куда легче договариваться и искать компромиссы, нежели с «непримиримыми», бояться импичмента царю не приходилось, двор все еще не избавился от испуга - и потому готов был примириться с любыми маневрами Столыпина.
Путч -
Но о завтрашнем дне наш герой не привык, как мы уже говорили, задумываться. Несмотря на то, что и слепому было очевидно: «непримиримые» больше не окажут ему услугу и бойкотировать вторую Думу не будут; что к следующим выборам двор от испуга оправится и свяжет ему руки для маневра, - он бесцеремонно разогнал либеральную Думу. И в результате получил то, что должен был получить: Думу недоговороспособ-ную. Иначе говоря, сам загнал себя в чтол. Чем ответил на это Столыпин? Государственным переворотом 3 июня 1907 года, по сути, путчем. Я не знаю, как иначе назвать невероятное по наглости - и произволу - изменение избирательного закона, согласно которому голос помещика приравнивался отныне к четырем голос ам пречприниматслей. к 65 голосам людей свободных профессий, к 26U крестьянским и 540 рабочим голосам. В итоге 200 тысяч помещиков были представлены в третьей Думе точно так же, как десятки миллионов остального населения империи - их было теперь 50 % (!). Подавляющее большинство напода было попросту лишено пргва голоса. Дума больше не воспринималась как народное представителе ство
Я не уверен, что такое драконовское, неслыханное ранее в конституционной истории изменение избирательного закона можно назвать ошибкой Столыпина. Скорее свойс гво характера - резкого, нетерпелиього. предпочитавшего рубить сплеча, не очень, скажем прямо, подходящего для государственного деятеля масштаба Бисмарка... или Ельцина. Это было видно уже в случае с военно-полевыми судами Тогда, чтобы погасить многочисленные скандалы, пришлось закрыть 20ь (!) газет. Только знаменитый рассказ Леонида Андреева да отчаянный вопль Толстого прорвались через цензу ру. Гак или иначе, третьеиюньский переворот остался в истории как всем фальсификациям фальсификация, куда там сегодняшнему Чурову с его кустарными ^каруселями»!
Но дело было не только в том, что Столыпин не мог представить себе Россию oes помещичьего землевладения (тем более, заметим в скобках, без самодержавия^. Дело было еще и ь том, что С. Ю. Витте впоследствии именовалосьвеликод{ ржавным шовинизмом. А он был без преувеличения гомерич) ским, немыслимым для империи, желающей сократиться как империя. Даже Путин назвал лозунг < Россия для русских» «прид] рочным». Но, судя по итогам путча, именно лого и добивался Столыпин. Судите, впрочем, сами. Если в первой Думе число великороссов примерно равнялось числу представителей национальных меньшинств (что соответствовало их численности в империи), то в третьей - великороссов было 377, а все национальные меньшинства, включая украинцев, поляков, белорусов, финнов, татар, евреев, кавказцев, представляли 36 (!) депутатов. Я не упоминаю народности Ср?дней Азии только потому, что они - по причине «отсталости» - были вообще лишены права голоса.
Короче, русификатором Столыпин был перворазрядным, и то, что финны все еще говорили на своем языке, долго не давало ему покоя. А что означало лишение представительства всех национальных меньшинств для будущего России, не требует объяснения. Право, в ретроспективе «спаситель империи» выглядит революционером причем, прав был Толстой, равным по разрушительной силе своих действий всем революционерам вместе взятым. И поразительное дело, консервативный и подозрительный двор ничего не заметил: избавление от всех этих противных либералов и мужичья» в Таврическом дворце рассматривали там как окончание революции. Тем более что и не пошевелилась Россия после разгона второй Думы.
Еще поразительнее, однако, что и Столыпин не понял: для него это тоже было началом конца. Он-то усграивал свой путч, чтобы ему не мешали проводить крестьянскую реформу, а двору его реформа П. Н Дурновобыла до лампочки. Его нанимали для подавления революции, а не для реформ. И поскольку мавр, похоже, свое дело сделал, вчерашний страх сменился новым высокомерием.
