Полтора столетия спустя превратят аналогичную победу - чад Гитлером - в оправдание советского отречения от Европы русские националисты во главе с Александром Прохановым. И совсем уже фарсом будет выглядеть это оправдание в «Известиях» неким И Ка- рауловым - победой российских спортсменов на февральской Олимпиаде 2014-го. Конечно же, сопроводил он свое открытие, подобно николаевским «патриотам 1840-х», глубокомысленным рассуждением о том, почему Россия не Европа: «Цля русского человека идея дела важнее идеи свободы. Дайт< ему настоящее дело, и он не соблазнится никакой абстрактной свободой, никакой мелочной Европой». Ну, какие тут могут быть комментарии?
Скажу разве, что родоначальники Русской идеи, «патриоты 1840-х», шли куда дальше своих сегодняшних эпигонов. То. что Наполеон сломил дух Евоопы. ее во но к сопротивлению, и она вследствие этого загнивает, было для них общим местом. Но не может ли быть, предположили самые проницательные из них, что она уже и сгнила?
Во всяком сл) чае, когда профе< сор Ml У С. П. Шев! фев высказал эту мысль, она вызвала в придворных кругах не шок, а восторг. Вот как она звучала: «Е наших сношениях с Западом мы имеем дело с человеком, несущим в себе злой, заразительный недуг, окруженным атмосферий опасного дыхания. Мы целуемся с ним, обнимаемся и не замечаем скрытого яда в беспечном общении нашем, не чуем в потехе чира будущего трупа,
Само cofioio, ТНевыоев подробно обосновал свой приговор Европе. Но, имея в виду, что писал он все-таки в 1841 (!) году, обосновал ин его почему-то странни знакомыми сегодня словами, например, «пренебрежением традиционными ценностями». «вседозволеннос гью» и «воинствующим атеизмом». Выпядело так, словно Россия претендует на роль классной дамы-надзирательницы по чал-и морали и нравственности. Странность эта усиливается, когда читаешь в дневнике Анны
Оборона Севастополя. Художник В И Нестеоенко
Федоровны Тютчевой, современницы автора, очень хорошо осведомленной фрейлины цесаревны и беспощадного ума барышни, такую характеристику самой России: «Я не могла не задавать себе вопрос, какое будущее ожидает народ, высшие классы которого проникнуты растлением, низшие же классы погрязли в рабстве и систематически поддерживаемом невежестве». Но то были мысли для дневника.
А в реальности всего лишь полтора десятилетия после воцарения Николая священное для Чаадаева и Пушкина и всего александровского поколения слово «свобода» исчезло из лексикона. Оно ассоциировалось с «вседозволенностью» и, конечно, с «гниением». Одним словом, с Европой. Трудно даже представить себе, с каким ужасом осознавали свою немыслимую ошибку «патриоты» пятнадцать лет спустя, когда эта презренная «свобода» била крепостные русские армии в Крыму и без выстрела шел ко дну Черноморский флот. «Нас бьет не сила, она у нас есть, и не храбрость, нам ее не искать, - восклицал тогда Алексей Хомяков, - нас бьет и решительно бьет мысль и ум». И уныло вторил ему Погодин: «Не одна сила идет против нас, а дух, ум, воля, и какой дух, какой ум, какая воля!». И монотонно, но грозно звучал на военном совете у нового государя 3 января 1856 года доклад главнокомандующего Крымской армией М. Д. Горчакова: «Если бы мы продолжали борьбу, мы лишились бы Финляндии, остзейских губерний, Царства Польского, западных губерний, Кавказа, Грузии, и ограничились бы тем, что некогда называлось великим княжеством московским».
Но до этого должны были пройти десятилетия! Как жилось, спросите вы, в эти десятилетия нормальным европейским людям, которых все-таки было тогда уже много в России? Так же примерно, как в Московии. Задыхались, отчаивались. И, конечно, поверили, что крышка захлопнулась, что ужас этот навсегда.
И снова ошиблись. Просто потому, что, едва Николай умер, новая Московия умерла вместе с ним. Знаменательный эпизод, связанный с этим, оставил нам тот же С. М. Соловьев: «Приехавши в церковь [присягать новому императору], я встретил на крыльце Грановского, первое мое слово ему было "умер". Онотвечал "Нет ничего удивительного, что он умер, удивительно, что мы еще живы' ». Такова была иерьая эпитафия царю, попытавшемуся в очередной раз растоптать европейский «ген» России.
Вторая еще страшнее, поскольку принадлежит лояльнейше- му из лояльных под 1анных покойного. Для современного уха она звучит как приговор. Вот какой оставил Россию Николай, по мнении уже известного нам М . П. Погодина: «Невежды славят ее тишину, но это тишина кладбища, гниющего и смердя- шего физически и нраве гвенно. Рабы славят ее порядок, но такой порядок поведет ее не к счастью, не к ставе, а в пропасть».
Третья четвеоть XIX века
С В Ковалевская
К. Д. Кавелин
V
