
В начале был… смех. Нет, автор этой книги не дерзает перефразировать Евангелие. Тем не менее, он решительно утверждает, что смех имеет место быть в начале, в основе национального характера россиян. Склонность и умение «все обратить в балаган» — это удивительная, феноменальная черта русского образа жизни, стиль поведения, манера мыслить и чувствовать. Секрет этого феномена прост: безжалостной тотальной самоиронией мы ополчаемся на самого коварного врага всех времен и народов. Который не где-то во внешнем мире, а внутри каждого из нас. Мы воюем против своей человеческой гордыни, она же — тщеславие, самодовольство, фальшь, пустота. Воюем, будучи, увы, не всегда поняты и одобряемы. По-настоящему, может быть, в этом и состоит особая мировая миссия и особый бескорыстный подвиг «загадочной» русской души. Такова версия, которая составляет как бы энергетический центр романа «Русская комедия». Разумеется, автор стремится выразить ее не публицистически, а в художественных образах, в оригинальном сюжете, в смеховом, то есть озорном, забавном, парадоксальном и неповторимо острословном исполнении.
Владислав Князев
РУССКАЯ КОМЕДИЯ
(сборник)
Русская комедия
«Божественная комедия».
Придумал Данте Алигьери
XIV век
«Человеческая комедия».
Придумал Оноре де Бальзак
XIX век
Русская комедия.
Нарочно не придумаешь
Из века в век
Как бы от столичного издателя
Рабочий день был в разгаре, а я — в ударе. Одной рукой крепко сжимал тонкую талию рюмки, другой, почти так же крепко, — талию своей помощницы, почти такую же тонкую. Намерения у меня были самые серьезные.
Надеюсь, вы поняли меня правильно. Я намеревался издать что-нибудь необычное. Коньяк и талия сотрудницы были у меня для вдохновения. Но если откровенно — вдохновение не приходило. Оно и понятно. Ведь для современного читателя даже перевод Полного собрания сочинений А. С. Пушкина, включая письма к любимым женщинам, на сплошной нецензурный язык — уже не сенсация.
И в этот ответственный творческий момент дверь кабинета вдруг распахнулась, и на пороге появился нежданный-негаданный посетитель глубоко провинциального вида. Он по-прокурорски простер в мою сторону длань:
— Вот вы тут в столице живете только ради своего удовольствия, а на календаре, между прочим, — две тысячи первый год. Начало третьего тысячелетия! Внуки и правнуки попросят вас рассказать что-нибудь удивительное об этом знаменательном времени и о себе, а вам рассказать абсолютно нечего.
От неожиданности я так растерялся, что выпустил на свободу не только талию помощницы, но даже и рюмку. И вместо того, чтобы по-московски рявкнуть: «Пошел вон!» — тихо и вежливо спросил, имея в виду громкое заявление посетителя:
— Ну и как тут быть… или не быть?
— Ясное дело, — не задумываясь, ответил тот. — Надо прославить родную эпоху удивительными, легендарными делами и подвигами.
— Вы думаете, это возможно в наше время?
— Учитесь! — коротко возразил провинциал и положил на стол груду какой-то макулатуры, очевидно, рукопись. — Удивительные легенды и былины, а равно еще более удивительные были про то, как мы с нашим предводителем Лукой Самарычем взяли да и превзошли аж самого Геракла.
Такого бреда я не слышал даже на модных литературных сборищах. Поэтому не бросил сразу эту макулатуру куда подальше, а тихо и вежливо попросил:
— Представьтесь, пожалуйста.
— Никанор Лещев-Водолеев, — с герцогской важностью объявил провинциал. — Очевидец, участник и летописец судьбоносных событий, имевших место в городе Колдыбан, что на великой реке Волге, в отрогах седых Жигулей.
— О! — отделался я междометием. — С вашего позволения хотел бы на всякий случай уточнить, какой Геракл имеется в виду?
— Тот самый. Сын Зевса. Стало быть, Геракл Зевсович. Герой всех времен и всех народов.
— Извините, а кто такой Лука Самарыч? Где я мог видеть его?
— Да если бы и увидели, то, наверняка, проглядели бы, — усмехнулся Лещев-Водолеев. — Какой с вас, москвича, спрос, если даже сам Геракл поначалу опростоволосился и не признал в нашем Луке Самарыче своего собрата-героя.
Он ткнул пальцем в рукопись. Я прочел:
«Увидев впервые Луку Самарыча с Самарской Луки, Геракл вскричал:
— Да как смеешь ты, задрипанный мужичишка из ка-ко го-то занюханного городишка с удивительно кондовым названием… как смеешь ты равняться со мной!
Могучего эллина, наверное, смутили малые габариты волжанина-колдыбанца. Ростом наш земляк не очень. До вершин Жигулевских гор не дотянется. Метр шестьдесят пять, не выше. Да и то вместе с каблуком. Но зато живот, живот-то у Луки Самарыча каков! Ничуть не меньше знаменитого Молодецкого кургана. А надо заметить, что вся сила истинного колдыбанца — не в бицепсах и трицепсах. Вся сила — именно в животе, ибо Лука Самарыч — герой нового типа. Но Гераклу этого пока не понять, потому что он абсолютно старомоден.
— Ты подивись на меня, а потом ткнись в зеркало, чучело! — орет Геракл и сучит кулачищами прямо перед носом соперника. А кулачищи — во! Каждый — с валун, под которым волжские атаманы свои клады прятали. Заденет нечаянно — и нет носа. Да и головы — тоже.
Но Лука Самарыч и бровью не повел. Хотя бровь у него лохматая, как ветка жигулевской елки, и подобно ей трепетно дрожит при легком волжском бризе. Однако перед грозным эллином не стала трепетать. Как будто не гроза тут бушует, а комар пищит.
— Я вас очень уважаю, Геракл Зевсович, — тактично и сдержанно ответствовал Лука Самарыч, — но плохой вы аналитик, и слушать вас невозможно скучно. Рассуждаете вы совсем по-столичному.
— Это как? — растерялся полубог.
— То есть очень прямолинейно, мелко и как-то не совсем художественно.
— Ты хочешь сказать, у вас в столице живут одни балбесы и болваны? — предположил великий эллин.