Русская критика полностью

Страхов начинает статью «Счастливые люди» цитатами, которые содержат высказывания разных изданий о нигилизме — цитатой из «Дня» (1863, № 17), «Московских ведомостей» (1863, № 26) (приложение «Современная летопись») для того, чтобы показать, как «уже два года» в умах составилось определенное мнение о нигилизме: «..капитальное невежество… коммунизм, материализм… эманципация, глупости и разврат, поругание всего, чем дорожит народ, общество, человек, время невероятной терроризации шайкою писак, захвативших в свои руки публичное слово» (4, 311). Эту картину Страхов дополнил еще раз оценкой журнала «Современник» как производящим лично на него «невыразимо-комическое впечатление», так как в статьях его детски-наивным рассуждениям, очевидным нелепостям придается вид соблазнительной ясности. Однако из множества этой нигилистической литературы, Страхов выделяет роман «Что делать» как нечто более прочное, имеющее шанс «остаться в литературе». Страхов, действительно, не ошибся. Только причины, по которым роман Чернышевского «остался в литературе» были совершенно иными, нежели видел критик. Точка зрения Страхова на роман предстает и до сих пор достаточно уникальным явлением.

Но как же Страхов читал роман? Стоит обратить внимание на нетипичное для него признание, на редкий случай, когда критик говорит о себе: «… Есть у меня для известных случаев способность полного понимания, способность видеть известные мысли насквозь, до самого дна. Отнюдь не думаю я гордиться этою несчастною проницательностию… Я говорю несчастною, ибо она разрушает весь обман, весь видимый блеск некоторых явлений и обнаруживает их действительную сущность, сухую и безжизненную как скелет. Но я заявляю об этой проницательности потому, что она есть факт, она — моя судьба, которую я неизбежно должен перенести на себе <…>» (4, 314). Страхов сказал все слова о себе только для того, чтобы указать на это трезвое видение, которым, в сущности, обладали многие русские классики. Но это видение постоянно укреплялось знанием, интеллектуальным напряжением, работой души и ума.

Критик подчеркивает в романе Чернышевского необычайное «напряжение вдохновения», которого не знают многие современные произведения. Кроме того, в романе он видит некоторые черты, «верные действительности», видит «попытки на образы», то есть еще не полноценные художественные образы. Но Страхов не был бы Страховым, если бы не стал искать тот главный «заводной механизм», что двигал роман и держал его в столь напряженном «одушевительном» состоянии: «Источником этого воодушевления, главною его пружиною, был известный взгляд на мир, известное учение. Этот роман представляет наилучшее выражение того направления, в котором он писан; он выражает это направление гораздо полнее, яснее, отчетливее, чем все бесчисленные стихотворения, политико-экономические, философские, критические и всякие другие статьи, писанные в том же духе» (4, 315). Страхову была важна именно «фанатическая увлеченность» автора. Кроме того, он отмечает и искренность Чернышевского, свидетельством чего является безусловная вера во все, что он писал в своем романе.

Рассматривать идеологический роман Чернышевского, безусловно, стоило начать с вопросов, как и сделал Страхов: Какая главная мысль романа, какова его господствующая идея? Критик отвечает: «Она состоит в мысли о счастьи, в представлении благополучной жизни. Роман учит, как быть счастливым» (4, 318). Подзаголовком романа, данным Чернышевским является следующий текст — «из рассказов о новых людях». Но Страхов делает поправку — из рассказов о счастливых людях, «которые до того умны, что умеют всегда счастливо устроить свою жизнь».

Как и из чего складывается их счастье?