— Мне бы только до упиральской сосны добраться, а там рукой подать. Там близко прибежище наше.
Дед и Мария заговорили о неизвестных мне кумовьях и крестных, один из которых жив, а другой «прошлогодь помер, а ему от сына похоронку принесли».
Дедушка сокрушенно качал головой, говорил, что вот от нашего папы тоже никаких вестей нет.
Под гору мы с Андрюхой подсаживались на телегу, но в сырых, непроезжих местах коняге приходилось трудно. Совестливый мой дед слезал с телеги, мы упирались в нее сзади, Мария деловито наматывала на кулак вожжи и секла лошадь кнутом. Судорожно вздрагивала конская кожа, телега подавалась вперед.
Совсем плохой была лошадиная житуха: сек кнут, жгли слепни, еда плохая.
— Жалко, да что поделаешь, — сетовала Мария. — О житье уж не думаем, лишь бы выжить.
— Надо, надо тебе, Мария, выжить. Федора дождаться. Ты молодая. Нельзя духом падать. Впереди-то светлая жизнь, — говорил ей дед, — не век война будет.
— Да уж больно долго. Поди, не выжить?
— Старайся, крепись, выживешь, — наставлял дедушка. Он всем говорил успокаивающие слова. И правильно делал, потому что и так ясно, что тяжело и голодно.
От села Липова до упиральской сосны шли мы с дедушкой вдвоем. Мария повернула к своей деревне, Андрюха ушагал вперед один, пообещав, что встретит нас с подводой.
Мы брели мимо меченных первой редкой желтизной березников, вдоль угористых полей. В небе скитались облака, и бродили по седым овсам и поросшему отавой лугу тени и светлые пятна. Они то зажигали веселыми разноцветами дальние увалы, то накладывали на них серые вечерние тона.
— Ячменю еще много, — тревожился дедушка, не видя никого в поле. Замечая в косых ложбинах купола стогов, загорался радостью: — Сена́-то неплохи! Неплохи!
Я убегал от дедушки далеко вперед, вырывал в придорожной канаве черные корни. Помнится, на таких росли земляные орехи, которые приносила мне в раннем детстве мама. Они были хрусткие и сладкие. Однако орехов я нигде не находил. Видно, вовсе забыл, как и где их надо искать.
Когда я подбежал снова, дедушка держал навытяжку свою широкую ладонь. На ладони, как на аэродроме, сидела пчелка. Какая-то жалкая, мокрая. Дедушка всех слабых жалел и ее пожалел тоже:
— Смотри, Паша, пчела. У нее труд потяжельше человечьего. Махонькая, а за шесть верст летит за медом. Потом с грузом обратно. А вдруг град, крупа снежная? Много ли надо такой?!
Дедушка подождал, пока пчела не пришла в себя и не снялась с ладони.
— Лети, труженица, — сказал ей.
И вот подошли мы наконец к одиноко стоящей на взволоке великанской сосне, от которой видна была вся округа: ставшие в ряд мохнатые лесные увалы, будто мамонты на водопое. За одним из них полыхнула золоченой маковицей церквушка. Вот левее этой церквушки и кудрявятся сады нашей деревни. Деревня небольшая, всего девять дворов. Всех жителей я знаю наперечет, даже самых маленьких.
Сосна высоко в небе качала ветвями, будто плыла, далеко все видя вокруг. Когда-то была здесь деревня Упиралки. Разметал ее ураган, а сосну пощадил.
— Вот она! Дошли! Теперь наш путь лежит напрямик, — сказал дедушка, с уважением прикасаясь к дереву. — Она ведь раза в два старше меня. Почтенное дерево. Давно я его помню. Мимо него в церковноприходскую школу бегал, меня и крестить и венчать возили тут, и из германского плену когда возвращался, здесь весь в слезах остановился. Сосна сосной, а меня, Паша, она наполнила верой.
Все воскрешала сосна, оживляла в памяти.
— Вот тут, под угором, отца твоего я встретил. Он бежал по тропке из школы и не узнал меня, потому что год не виделись. Я с гражданской тогда шел, — вспомнил вдруг дедушка. — А теперь он тебя не узнает, когда вернется с войны. Ты большой стал. Быстротечное время уж сменило поколения. Так-то, Пашенька, идет жизнь.
Значит, и для моего отца эта сосна была какой-то особенной. Может, и для меня станет такой.
После привала под упиральской сосной вроде веселее зашаталось. Даже дедушка пошел легче.
Уже в темноте около каких-то прясел услышал я глухой топот, и бодрый голос кривого Сана окликнул нас. Андрюха подскочил ко мне.
— Ух, и поел я! Молока кринку выдул, картошки вареной чугунок. На-ко, — и сунул мне теплую пресную шаньгу на сочне.
Странная была эта Ефросинья. Когда в город приезжала, уговаривала дедушку сбить печь, и Андрюха ехал за тем же, чтобы делать эту самую печь. А тут, как только узнала, что у брата повестка в военкомат, про работу ни слова. Пусть Андрюха походит, погуляет, отдохнет, мало ли что на фронте с ним случится. А печь обождет. Оказывается, ждать можно.
Пригласила к себе дедушку и меня Агаша Степиха. В наших местах всех замужних женщин называют по имени мужа: Степиха, Петиха, а детей как придется: и по отцу, и по матери — Санко Иванов, Иван Степанидин, Галина Митриева, а о фамилии даже не вспоминают. Да и что фамилия даст, если почти во всей деревне она одна — Коробовы.
