— Давай обратно купим дом, пока его не сломали. Давай будем жить здесь. У нас яблони сохранились. И черемухи столько здесь. Ты будешь гармошки чинить, я работать и в пруду рыбу ловить, — сказал я. — Давай, а?
Дедушка погладил меня по голове, но ответил почему-то совсем другое:
— Уж завтра поутру я лаком гармонь покрою. На-ка, отнеси ее ребятам.
И я побежал, так и не получив ответа, почему дедушка не хочет жить снова в своем доме. Здесь и хлеб есть, а в городе его дают только по карточкам. Вон как голодно в городе.
Андрюха и Ванюра обрадовались гармони, но выходить с нею на улицу не спешили. Ждали сумерек. Деревенский гармонист знает себе цену. Подросточки вроде меня с неокрепшими голосами, девчонки всех возрастов табунились около житницы, где была утрамбованная площадка. Галинкина сестра трактористка Феня, крепкая, со щеками, усыпанными, как перепелиное яйцо, рыжими крапинками, тренькала на балалайке, а девушки, лепившиеся к столбам, заунывно тянули:
Все знали, что Фаддей Авдеич починил Ванюрину гармонь и что должно состояться настоящее веселье, но торопить гармонистов нельзя. Наконец мы покинули избу. В середине шел Андрюха, наяривая во всю силу гармонных мехов, Ванюра сипловато запевал бесшабашные рекрутские частушки.
Я плелся за ними немного в стороне, стесняясь этого ухарства. Андрюха и Ванюра казались мне не похожими на обычных самих себя. Было в них что-то залихватское.
Приободрились девчата у житницы, зашептали: «Идут, идут!» Мы были героями сегодняшней вечерки.
Андрюха играл один извечный мотив, под который пляшут в наших местах топотуху, «козла» и «столба», — танцы, которые я совсем не различал. Звуки гармони девчатам показались настолько сладостными, что сразу несколько голосов наперебой начали петь, пока не прорвался один, Галинкин. Теперь Галинка пела уже в честь Андрюхи:
Началось незатейливое деревенское веселье.
Ванюра первый подхватил Галинку, покружился с ней, а потом, держась за Ванюрину руку, раскрутилась она, да так, что платье раздулось колоколом и, казалось, поднялся от этого ветерок. В темноте все были не такими, как днем: и красивее, и решительнее, и взрослее. Вот Феня, рядом с ней — Сан, председатель. Он тоже вошел в круг и проплясал с Феней. Вдруг ко мне подлетела Галинка, лицо с блестящими радостно глазами какое-то неправдоподобно красивое.
— Пойдем, — потянула она меня за руку.
Я уперся и даже отскочил в сторону, чтоб насильно не вытащили в круг.
— Не умею.
— Да научишься, — шла за мной и просила Галинка.
Но я страшно чего-то застеснялся, и никакие силы не заставили бы меня кружиться с Галинкой. Зато Андрюха не растерялся. Он передал гармонь Ванюре и раз за разом трижды приглашал Галинку, не боясь, что скажут о нем «заухажорился». Ему было все нипочем. Он ведь считался почти фронтовиком.
И отчего-то мне стало не по себе. Я вот отказался, а Андрюха все пляшет и пляшет с Галинкой. Наверное, влюбился в нее. Надо же, какой трепач! Он рассказывал мне, что одну девчонку из цеха даже целовал, а теперь вот вовсю крутит.
Пляс шел весело и азартно. Я видел, как посмотреть на молодежь пришла Агаша. Ефросинья, утирая глаза углом белого платка, любовалась Андрюхой. Почему-то в Коробове он не казался малорослым.
И опять Галинка удивила меня. Когда Ванюра устал и отложил гармонь в сторону, веселье не погасло, потому что Галинкин голос вдруг завел удивительно трогательную песню «Там вдали, за рекой». Про комсомольца-кавалериста, который погиб за Советскую власть. Остальные девчонки сразу эту песню подхватили, и она зазвучала задумчиво, ладно. Андрюха тоже запел ее, хотя раньше на вечерках парни протяжных песен, считавшихся девичьими, не пели. И я тоже стал петь. Мне ничего не мешало, потому что было темно и потому что очень уж мне нравилась эта песня.
Потом запела Галинка партизанскую песню «Тихо в поле, в поле под ракитой», и тут уж все поняли, что с ней никому тягаться не под силу. Она так вела мелодию, на такой высокой серебристой ноте, что остальные голоса уступили и включались только тогда, когда звучал припев. Я смотрел на Галинку с немым удивлением. Надо же, какая она!
И еще что меня поразило: новую песню «Прощай, любимый город», которая даже в госпитале была новинкой, здесь, в деревне, Галинка знала. Мне казалось, что тут нам стал подпевать даже Сан.
Вдруг я заметил, что и мой дедушка стоит в отдалении под березой. Слушает песню. Радуется тому, что гармонь добавила веселья. А может, думает о нас, недоростках, или о том, что скоро настанут горькие минуты и еще один парень из коробовских уйдет на войну.
Все было бы хорошо, если бы Ванюра вдруг не испортил веселье.
— Пойдем в Дымы! — закричал он.
