— Вы чего, ребятня, нахлестались?! — высунув из кабины лицо, заросшее кактусовыми колючками, крикнул он.
Андрюха вспрыгнул на подножку, что-то сказал. Шофер подобрел:
— Раз такое дело, полезай.
Мы подсадили Андрюху в кузов, забросили ему котомку, и мотор снова заныл, жалуясь на усталость. Мы помахали вначале Андрюхе, а потом рыжей пыли, ползшей за машиной, и поехали домой. Я чувствовал какое-то облегчение и пустоту в сердце. Было одно утешение: все-таки не пешком, а на машине отправили мы Андрюху.
— Вам бы его ни в жисть не остановить. Я этого шофера знаю, такой ухорез, — сказал Ванюра.
Я не стал возражать. Конечно, Ванюра остановил грузовик. И это хорошо. Теперь всего за полтора-два часа доедет Андрюха до станции. И все наши коробовские этим будут довольны — и Ефросинья, и Сан, и дедушка — и станут вспоминать, как хорошо мы проводили Андрюху. И к Галинке первое время будут относиться с жалостью, как относятся к солдатке, только что проводившей на войну мужа.
После того как уехал Андрюха, будто опустело около меня, вроде поубавилось во мне решительности и уверенности. Да и совсем плохо стало на душе.
Заходя в сени, я услышал в клети разговор Агаши и Степана.
— Ты бы сказала. Вот три дня поживите — и хана, — советовал Степан. — А они, поди, неделю собираются нас объедать. Ноне ведь, чтоб досыта накормить, без четырех сотен делать нечего. Сколь вдвоем-то съедят. Ну, гармонь исправил, а теперь другим делает.
Я снова выскочил на улицу. И не нужны мы здесь вовсе. Даже то, что дедушка отдает все заработанное от починки гармоней Агаше, не в счет.
Еле дождался я вечера и, не ужиная, лег спать. Но сон не шел. Что-то шуршало в черемухах под окном. Мне казалось, что храп Степана не уступает рокоту авиационного мотора. Так могут храпеть только грубияны вроде него. Мне казалось, что дальний лай собаки раздается не около избы почтальонки Веры, а под Агашиным окном, что я слышу не только стрекотание сверчка в сенях, но и шорох паука, ткущего паутину. Думал я о словах Степана. Сказал бы прямо. А то деньги. Да мы уйдем. Завтра же уйдем от них. Успокаиваясь, я думал об Андрюхе, который едет в город. Наверное, он уже доехал.
Дедушка спал рядом со мной. Он тяжело дышал, и мне было жалко его, жалко Андрюху. Вдруг показалось мне, что дедушка засмеялся. Он подслушал мои мысли и засмеялся. Я недоуменно поднял голову.
— Дедушка, ты что?
Сутулая спина его тряслась. Но он не смеялся, он плакал, плакал во сне. Мне стало страшно. Я схватил его за плечо.
— Дедушка, дедушка! — Мне казалось, что, когда он проснется, ему будет легче. — Дедушка, — шептал я, — ты чего это? Ты чего это?
Он проснулся, шероховатыми большими руками нашел меня и прижал голову к своей больной груди. Мне было душно.
— Дедушка, что ты, что ты? — пытаясь высвободиться, спрашивал я. — Ну что?
Он, наверное, еще не очнулся, потому что страшным шепотом произнес в самое ухо:
— Бедный ты, Паша, бедный мальчик. Нет у тебя больше отца, а у меня нет сына. Я чувствую, нет.
— Тетушка Агаша! — позвал я. — Тетушка Агаша!
Показалось, что с дедушкой происходит что-то страшное.
Но дедушка остановил меня.
— Не надо, не надо, не буди, — трудно выговорил он. — Я просто во сне видел. Все видел во сне.
Рассказанный им на темных полатях в ночной тишине сон запомнился мне, как явь. Ему приснилось, что в пустом заснеженном поле сошлись два солдата. Непонятно было даже, какие это солдаты, потому что мгла окутывала их. Но, видимо, сердцем чувствовалось — наш и фашист. Солдаты яростно дрались между собой, дрались в кулачном бою. Долго шла драка, но вот один из них выхватил из-за голенища нож и нанес удар другому. Тот замертво упал. Это был мой отец. Дедушка рассказал и опять заплакал, тяжело всхлипывая.
— Да что ты, дедушка, это сон. Это сон, — горячо заговорил я и стал утирать мокрые щетинистые щеки, не замечая, что сам плачу, не в силах унять всхлипывания.
Хорошо, что никто не проснулся, а то бы нам было плохо. Степан бы стал смеяться, а Ванюра мог бы обозвать нас дураками. Хорошо, что все спали. Но нет, не храпел уже Степан. Может, он проснулся? Мы притихли. Может, они все слышали и поймут наше горе?
С трудом успокоился дедушка и вроде уснул. А мне все не спалось. Я прижался к деду, к самому родному человеку.
Я подумал, что это Андрюхины проводы навеяли такой сон дедушке. Не может быть, чтоб мой папа погиб. Но какой тяжелый сон! А действительно, жив ли папа? Мне запомнилось, как ходили мы с ним рыбачить, как он, уже остриженный под нуль, от этого большелобый, перед уходом на фронт подписывает мне на память красивую с виньеткой книгу Гоголя. Получить ее я мечтал давно.
Нынешней зимой зашел к нам после лечения в госпитале папин однополчанин, Трефилов по фамилии. Они были вместе на фронте.
Я помнил Трефилова. Этот дядька, видимо, еще не женатый, пришел на сборный пункт навеселе. Беззаботный вроде. Он плясал под гармошку. Наплясавшись, подходил к моему отцу, озабоченному и кручинному, бесшабашно кричал:
