Я завидовал ребятам, которые чеботарят в сапожной мастерской. У них заработок каждый день чуть не двести рублей да еще рабочая карточка. А теперь я понял другое. Рукодельным человеком быть хорошо, потому что тебя все слушаются и относятся с почтением: ты человек особенный. Но дедушка считал, что самый уважаемый человек — образованный.
Мама наслушалась от подружек по фабрике: у той сын уже на заводе, карточку рабочую получает, у другой дочь моих лет, а тоже работает — и сказала мне, чтоб я об этом подумал. Ух, как дедушка на нее рассердился!
Он ходил по комнате в деревенском черненом тулупе, накинутом на плечи, злой, кудлатый, и сердито говорил:
— Сбить с учения легче всего! Потом великих трудов это будет стоить. Вовремя учиться надо, пока память чиста, как бумажный лист. Пусть в школу ходит.
Мама виновато молчала.
— А что Аркаша скажет, когда с войны придет?
Тут мама сдалась: папа говорил, чтоб я при любых трудностях учился.
— Я ведь так, — оправдывалась мама. — Мне Павлика жалко, голодно ему.
— Перебьемся. Пусть в школу ходит, — с твердой решительностью настаивал дедушка.
А как я в школу ходил? Как учился? Дедушка этого не знал. Он мне верил, а я ведь обманывал его. Меня все время это мучило. Вернувшись из деревни поздней осенью, я решился поступить в вечернюю школу. Я не мог не учиться. Это было невозможно: не знаю, что бы с дедушкой тогда стало. Я должен был до его приезда устроиться в школу, иначе он бы мне не простил обмана. Тем более, что я был уже учеником токаря на танковом заводе.
И вот я появился в вечерней школе.
Директорша сказала, что раз нет у меня документов об окончании шести классов, устроят мне экзамены по основным предметам — русскому языку, математике. Ей, наверное, приходилось нередко сталкиваться с «беспашпортными». Много ведь было в нашем городе эвакуированных, которые приехали вообще без ничего. И наш завод был эвакуированный.
С неделю я ходил к соседу-восьмикласснику, который с пренебрежением и легкостью разделал алгебру и геометрию так, что мне стало жалко эти, оказывается, совсем простые науки. Потом я сам взялся за них. И странное дело, ненавистная геометрия вдруг стала мне нравиться своей четкой логичностью. Теоремы уже были не запутанной долбежкой, а стройными и отточенными. Особенно мне нравились последние слова теорем: «Итак, значит АВ больше ВС. Что и требовалось доказать!» Они были как заключающий схватку укол шпаги д’Артаньяна.
Я шел на экзамены с легкой душой и уверенностью. Но когда в класс, где я ждал экзаменатора, пролез, придерживая на плечах пальто, мой ненавистный математик, показалось, что я все забыл, что я ничего не знаю, что меня предали, заманив в ловушку. Не повезет так не повезет. Первое мое желание было — удрать из класса.
— A-а, это вы, сударь? — сказал зловеще математик. — А я ведь вас в седьмой не переводил. Я вас оставил на переэкзаменовку, но вы изволили не явиться. А теперь вот вынырнули.
Вообще он был вредина. Он упивался своей вежливостью, тем, что я был в его руках. Я растерянно бормотал что-то о папе, который пропал без вести, про деревню, куда я ездил.
— Ну что ж, попробуем прозондировать ваши знания, — сказал математик и, нацепив на нос пенсне со старомодным шнурком, надменно посмотрел на меня.
А я в это время вдруг вспомнил математика плачущим там, на рынке, и его вид перестал пугать меня. Никакой он не свирепый, просто он притворяется, решил я. И, кроме того, ведь я не жалкий шестиклашка, а почти токарь теперь. Да я и учил. Я же знаю, я знаю, бодрил я себя.
Математик положил передо мной билет с двумя вопросами, а сам отошел к замутненному дождем окну. Он был, конечно, уверен, что я прилетел сдавать экзамен с кондачка, что я ничего не знаю. Теперь он со злорадством ссадит меня в шестой. Но я покажу ему. Я докажу, что я не дурак.
Математик еще не успел насмотреться на мокрый двор, как я вышел к доске.
Что отражалось на его лице, когда я доказывал теорему, не знаю. Мне было не до этого. Стуча в доску мелом, я с жаром убеждал его, что угол АВС равен углу АСВ. В конце концов математик согласился со мной. Еще бы! Я так торжественно произнес: что и требовалось доказать!
— Что ж, сударь, прилично, — сказал он и начал задавать вопросы.
Я отвечал. Я знал. Я это хорошо знал. Жаль только, что по алгебре я под конец запутался в примере. Но только под конец.
Математик ткнул белым пальцем в уравнение:
— Тут описка. От нее и проистекает неверный результат, — встал, поправил пальто и сказал, чтоб я приходил в седьмой.
То, что я победил математика, наполнило меня необыкновенной радостью. Из школы я бежал, прыгая через самые широкие лужи. Русского языка я не боялся. Одни победы ждали меня. Я был сильнее математических закавык и каверз.
Но это было потом. А пока я боялся даже думать о математике…
