В это время появился Шибай. Толстое коротконосое лицо сияло. Он шел довольный, руки у него были заняты какими-то коробками. Вот когда настало время посчитаться с ним. Я не посмотрю, что здесь Сергей Антоныч. Врежу как следует по уху за то, что мыло мое украл, и за учителев шлем. Я вскочил и подлетел к Шибаю.
– А-а, это ты! А ну отдавай, ворюга, мыло!
У Кольки в глазах смятение. Он отскочил от меня. Я успел только мазнуть его по щеке.
– Полундра! – вдруг заорал он. – Матросы не сдаются, – и выхватил из коробки бурую стекляшку. Бах! Не успел я ничего сообразить, как на моих ногах задымились бурки.
– Зажигатели к противотанковым бутылкам, – вскакивая, крикнул мне Сергей Антоныч. – Туши землей, – и сам, широко расставив костыли, попрыгал за Колькой, который бросился от него во двор.
Теперь я понял: Шибай сползал на «пороховушку» и из-под носа часового утащил эти зажигатели. Бурая жидкость нещадно дымила, прожигая насквозь мою бурку. Я сбросил ее и прижал к земле, потом сунул в бочку с зеленой водой. Ух Шибай, гадина.
Так с одной босой ногой я и юркнул в проходной двор и притаился.
Сергей Антоныч вышел, устало переставляя костыли. Пилотка сбилась. В руке у него были картонки. Он огляделся, позвал меня, но я не откликнулся. Он, расстроено качнув головой, повернул к госпиталю.
II
Мы жили вчетвером: дедушка, бабушка, мама и я. Но мамы теперь не было, она по-прежнему работала на лесозаготовках. Бабушка приходила домой затемно. Хозяйкой был я. Я выкупал по карточкам хлеб и керосин, иной скудный товар, варил из щавеля, крапивы или подорожника суп, сдобрив его щепоткой крупы. Подметал и мыл пол тоже я. Не заставишь же все это делать дедушку. Он больной, у него одышка.
Жили мы с ним душа в душу, заботились друг о друге.
Дедушка к пятидесяти годам потерял все зубы, поэтому ему нельзя было есть твердую пищу. Разрезая хлеб, я ему всегда оставлял мякиш. Мне есть корки даже больше нравилось. Так мы и делали всегда: дедушке -мякиш, мне – корку.
Во время обеда мы оба читали книги. У дедушки это была давняя-давняя привычка, еще с деревенских времен, когда он работал от зари до зари и до книжки мог добраться только в обед. Я же эту привычку приобрел благодаря дедушке. Так было даже лучше: читаешь и ешь, ешь и читаешь. Вовсе не чувствуешь, что «баланда» получилась так себе, не больно густая.
Если бы мы так ели при бабушке, она бы обязательно поругала нас:
– Возьму да вырву книжки. Нет вам времени почитать? Ничего из-за этих книжек не видите, в ухо ложки уволокете.
А вдвоем мы обедали всегда спокойно и тихо. Неожиданно обнаружив, что хлеба уже нет, дедушка виновато говорил:
– Вот оказия! Ну ладно, и, заложив прокуренный палец в томик Максимова «Крылатые слова», рассказывал мне, что до сегодняшнего дня он не знал, отчего завелось выражение «попасть впросак». Оказывается, есть тому объяснение: когда вили веревки, у иного нерасторопного мужика борода угадывала между нитей. Попала, уж не вытащишь, бери ножницы и отрезай. Это и есть «попасть впросак».
Дальше дедушка развивал уже свои соображения о «крылатых словах».
Я подливал дедушке супу и поддерживал разговор. Только не о «крылатых словах», не о книгах, за которые я брался на другой день, а о страшном рассказе «Вий». Я допытывался, кем все-таки был этот самый Вий? Чертом, лешим, водяным или еще кем?
Дедушка объяснял мне все с научной точки зрения, но от этого жутковатая прелесть рассказа терялась.
«Наверное, в старое-старое время были такие Вии, – решал я. – Сейчас, конечно, вымерли, куда им деться: в небе самолеты, на земле война. Теперь, конечно, их нет. А тогда наверняка были».
К госпиталю я ходил теперь с большими предосторожностями: там Сергей Антонович. Дома сидеть тоже было опасно. В школе давно закончились экзамены, и вот-вот мог появиться математик. Он расскажет дедушке, какой я лодырь да еще воришка. Ведь он мог заметить меня на Пупыревке, когда Шибай выхватил из его рук шлем.
«Ваш внук в той же компании, которая украла у меня сынов шлем, боевого летчика шлем», – скажет математик и, как Вий, ткнет в меня белым от мела пальцем. Тут не открестишься.
Для дедушки это будет такой горькой неожиданностью, что он только разведет руками.
– Неужели, Пашенька, правда? Да разве ты можешь такое? А я ведь честность в тебе выше всего почитал.
В тот день я сидел дома, готовый при подозрительном стуке шмыгнуть в открытое окошко. Мне было слышно, как во дворе около госпиталя кто-то играл на баяне новую песню «Прощай, любимый город». Я представил: там пацаны шныряют среди раненых, смотрят, как на пустыре отливаются ложки, слушают всякие рассказы-бывалыцины. А мне нельзя: вдруг Сергей Антонович.
Они там, а я сижу в нашем старом доме с толстенными стенами, как граф Монте-Кристо в тюрьме. И только низкорослый квелый фикус – вся моя зелень.
