Своей повести "Русская плясовая" Игорь Изборцев предпослал эпиграф – "Не будь побежден злом " ( Рим.12.21.". Эту библейскую мудрость можно назвать ключевой для этого произведения. У героя повести Петра Петровича смолоду завелась в душе дурная мысль – "сплясать на могиле бывшего сотоварища" русскую плясовую. И все из-за того, что за его друга Николая вышла замуж девушка, которую он любил. Жизнь на долгое время развела их, но потом снова свела на одном заводе, да вот беда, никак не уходило из его души зло, и продолжала в нем жить дурная мысль, "главная тайна всей его жизни". Но какой прок со зла? Петру Петровичу хватило и души, и ума, чтобы побороть в себе эту напасть: не стал он плясать на могиле Николая, хоть тот волею судьбы и умер почти что у него на глазах. Помогло же в этом герою прикосновение к христианской православной вере, призывающей побеждать зло добром. Повесть побуждает к глубоким раздумьям и оставляет светлые чувства на душе.
Не будь побежден злом.
Рим. 12, 21
Так уж случилось, что угораздило Петру Петровичу родиться в деревне Гусинец. «И что за фортель судьбы?» – думал он об истории своего появления на свет Божий многие годы спустя. По справедливости следовало ему родиться в другом месте, в другой деревеньке с совершенно нормальным названием Зайцево, где и стоял испокон веку его родительский дом. Но вышло все так, а не иначе, и именно Гусинец осчастливил Петр Петрович своим первым младенческим криком. Повернись судьба другим боком, может быть, потекла бы его жизнь по иному руслу; глядишь, и миновал бы он тогда кой-какие подводные камни, о которые било его – перебило, да так, что со временем и места живого на нем, поди, не осталось…
А произошло все в июле пятьдесят первого. Мать его Мария Поликарповна была на сносях, и вот-вот подходило ей время разрешиться. Но тут вышла оказия: старый мужнин фронтовой друг Антон прислал весточку – дескать, приезжайте на именины, и чтоб без отказа! Мария Поликарповна – в слезы: куда мне, мол, в таком виде? Но Петр Иванович был мужик твердый – кремень, одним словом. Сказал, как отрезал: «Поедем, и баста!» В Гусинец, значит…
«И что это за Гусинец разэтакий?» – трясясь в кабине старой полуторки, думала Мария Поликарповна, напоследок цепляясь взглядом за исчезающие родные зайцевские ландшафты. Думала молча, потому как перечить мужу приучена не была…
Впрочем, оказалось – деревня как деревня: избы, крытые соломой и щепой; рожь да овес на полях; кое-где лен, который, как говорят, с ярью не ладит, хотя нужны в хозяйстве оба: этот одевает, а та кормит… Раскинулась она в живописном месте в трех километрах на юго-запад от знаменитой Мальской долины, что в Изборской волости. Вот только почему Гусинец? Об этом определенно никто сказать не мог. Впоследствии Петр Петрович слышал много невероятных историй насчет происхождения сего названия. Так, некий заезжий литератор предположил, что в незапамятные времена здесь культивировали особый вид гусей – дескать, потомков тех, которые Рим спасли. Но эта его фантазия не нашла ни малейшей поддержки – оттого, возможно, что историю Древнего мира тут сроду никто не изучал – своих историй хоть пруд пруди. Все же следует отдать должное топонимическим изысканиям городского гостя: не пропали они втуне, а, напротив, вызвали кое-какие движения в местных умах. По крайней мере, волостной бухгалтер Семен Авдотьевич поднатужился и вспомнил некое совершенно забытое происшествие то ли из прошлого, то ли – и того хуже! – из позапрошлого века. Напали будто бы тогда на здешние окрестности ужас какие прожорливые гусеницы. Поедали все, даже, говорят, камни грызли, и не было с ними никакого сладу. Решили, что это не иначе как козни нечистого, и пригласили кое-кого опытного в подобных делах. И вот когда прибыл из монастыря маститый иеромонах Вассиан с пятью мантийными монахами и с десятком послушников, когда с пением молитв и псалмов прошли они крестным ходом по здешним полям и лугам – попятилась тогда нечисть прожорливая да и сгинула в одночасье. А после всего старушка одна поведала народу, что самолично видела, как заползало все это мерзкое гусеничное нашествие в некий колодец. И место указала – именно в деревне Гусинец (тогда еще называвшейся как-то иначе). Народ в ту пору страх какой доверчивый был: колодец засыпали, а деревеньку после недолгих раздумий переиначили в «Гусениц» – в память о страшном гусеничном исходе. Чуть погодя некий помощник писаря, как видно, в силу неполного знания грамоты, совершил досадную ошибку, переставив местами в названии сей деревеньки две всего махонькие буковки, то есть вместо «Гусениц» прописал «Гусинец», так что не сразу и заметили-то. А потом поздно стало исправлять: бумага та уж в губернию ушла. Староста местный, конечно, вознегодовал: батюшки, мол, светы! Беда-то, мол, какая! – кулаком по столу пару раз приложил. Хотел и помощнику писаря по шее по-свойски выдать, да махнул потом на все рукой: «Пусть, мол, как есть, на все воля Господня!..» Так, дескать, и появился на свет Божий Гусинец, прежде называвшийся Гусенцем, а еще ранее – вообще невесть как. Правда, никто из краеведов и историков о подобном случае слыхом не слыхивал: некоторые посмеивались, говоря, что травка тут такая в изобилии произрастает, гусинцем зовущаяся, но другие и с этим не соглашались, отмахиваясь от всего руками, а один, говорят, самый образованный знаток-краевед – так от возмущения просто грохнулся в обморок… Впрочем, как и было сказано, все это происходило много позднее, а тогда, в июле пятьдесят первого, события развивались своим чередом…
Приехали родители Петра Петровича в Гусинец и разом угодили в широкие дружеские объятия Антона Григорьевича.
– Чего это ты размахнулся так? – с удивлением спросил Петр Иванович, глядя на длинный стол, выставленный под сенью яблоневого сада.
– А может, в последний раз гуляю? – со смехом, все еще тиская друга за плечи, ответил Антон Григорьевич.
– Уезжаешь куда? – насторожился Петр Иванович.
