По видеосвязи она маме и папе посылает тысячу воздушных поцелуев, воркует с Васей и передаёт приветы бабушкам и дедушкам. Мама, узнав о произошедшем, глаза закатывает, папа смеётся так, что мама его пихает локотком в бок — от неё же она и научилась так делать, вся в маму, как ни крути — и обещает крёстному рассказать. Сашка представляет себе, как они будут смеяться с этого вместе, и самой смешно становится. Пусть рассказывает. Им тут ещё торчать и торчать, и она скучает по дому и по семье, но тренироваться надо. Сезон должен быть. Сезон наверняка будет. Его никто не отменял.
— Как думаете, — спрашивает она ребят позже, когда они все вместе сидят на крыше, на закат щурясь, когда Тина влажным носом тыкается ей в ладонь, требуя её погладить, — будет хоть какая-то международка в этом сезоне, или всё поотменяют?
— Зассут, — ржёт Санёк. — Если бэшки оставят, уже хорошо будет.
— Да и какая разница? — Димка плечами пожимает. — Главное, не расслабляться. А то вдруг Олимпиаду возьмут и не отменят?
— До Олимпиады ещё больше года, — хмыкает Марк. Больше года, думается Сашке, это ничего — пролетят, и не заметишь. — А без соревнований расслабиться слишком легко. Хоть что-то надо.
— Значит, будем надеяться, — подбивает Макар итог, улыбается бесшабашно. — Что скажешь, Сашк?
Сашка молчит. Сашке говорить ничего не хочется. Хочется сидеть тут, с ребятами, на этой крыше, и щуриться на закат, зная, что рано или поздно она всё равно вернётся на соревновательный лёд. Зная, что её поддержат её родители, её друзья, её тренеры — все те, кого она записала в свою семью, не обязательно кровно с ней связанную. Все те, кому она важна и кто важен ей.
И что она обязательно освоит этот грёбаный кваксель и надерёт Ханю зад. Потому что если не она, Русская Ракета, то кто?
